Чтение онлайн

Игорь продолжал хохотать: его заклинило. Икая и захлебываясь смехом, сказал:

— Ты не поверишь, дед! Не поверишь. Сожалею, что не трахнул эту старуху по второму разу. Знаешь, какой был бы кайф?

Ручкин с отвращением сплюнул. Было желание выбросить и втоптать в грязь все драгоценные запасы подонка, рождавшие глюки, но сделать этого Ручкин себе не позволил. Надо было сохранить способность Игоря передвигаться самостоятельно.

Те не менее ненависть требовала выхода.

Трудно представить, но любимый сын мадам Мещеряковой, наследник блистательно вгрызшегося во власть господина Немцева, был только подобием человека, а точнее, лишь внешне походил на существо, которое древние определяли как «хомо сапиенс» — «человек разумный».

Потребляющий организм на двух ногах с умением двигаться вертикально, вот кем на деле был в настоящее время Игорь. Он не знал, не испытывал чувств, присущих нормальному человеку. Рожденный как и все другие с равными возможностями и чувствами, он ограничил свой мир до размеров пятачка. В центре этого круга, в котором едва-едва умещались его ступни, находился он сам. Один. Единственный и неповторимый. Все, что было вне круга, заполняли предметы, которые предназначались для употребления — деньги, жратва, дурь, бабы… Остальное, если оно не входило в сферу потребностей и интересов, было ненужным и бесполезным.

В первую очередь эта ненужность распространялась на людей. Глупые, суетливые пешеходы, с утра заполнявшие улицы города, вечно куда-то спешившие, что-то делавшие, а главное — рассуждавшие о смысле жизни, о каких-то правилах морали, о законах, собственных правах, о демократии… В гробу в белых тапочках он видел всю эту сволочь. Рыжие кусачие муравьи…

Почему он, Игорь Немцев, такой особенный и неповторимый, должен думать о том, что муравей хрустнет, попав под его ботинок? Не хочешь хрустнуть? Тогда не лезь. Каждый должен думать о себе и не больше.

Игорь получал наслаждение, когда причинял кому-то боль, доставляя мучения. Ему нравилось до безумия бить Ладу по ее смазливой роже, кусать до крови ее грудь, а потом тегусить в ярости, добиваясь, чтобы она застонала, заплакала. В такие мгновения Игорь взлетал в призрачные высоты блаженства, ощущал себя хозяином жизни, ее повелителем.

Между прочим, первой жертвой в длинном ряду пострадавших от Игорька, стояла его родная мать, хотя она и сама еще не понимала этого.

Заметно постаревшая, сразу сдавшая мадам Ангелина, все еще закрывала глаза на правду и считала, что все пройдет, образуется, что ее сын — всего только жертва обстоятельств. Преодолев их, он снова станет таким, каким она его раньше знала — милым, домашним мальчиком.

Конечно, в глубине души мадам Ангелина понимала, не могли не понимать, что ради спасения ее сына, по существу-то дрянного, поганого человека — наркомана, убийцы, — затеяно грязное, бесчестное дело, которое можно назвать третьим убийством. Вместо ее драгоценного Игорька осудят другого, невинного человека. Но мадам отстранялась от размышлений такого рода. Мысль ее не пересекала незримой границы, которую они сама для себя определила. Ее сын — это ее сокровище. О своих сыновьях пусть думают и заботятся те, кому по узам родства надлежит их защищать.

Таким образом, мир мадам Ангелины, дамы в поисках удовольствий объездившей полземли, перечитавшей всего Достоевского и Толстого, любившей повторять, что «красота спасет человечество», был на самом деле ограничен таким же узким кольцом, как и мир ее сына. Чтобы ни случилось, как бы ни повернулось дело, ей уже не сбросить груза подлости и лжи, который она сама взвалила на свои плечи.

Все, что недавно рассказал Ручкину Игорь, не было приступом прозрения, душевным или умственным просветлением. Исповедь не облегчила ему ни мук ума, ни страданий плоти, вызванных наркотическим голодом. То был обычный акт самоунижения наркомана в расчете на получение права принять очередную, столь необходимую для него дозу дури.

Скажи Ручкин, что Игорь получит желаемое, вложи ему нож в руки и пошли убивать — он бы пошел.

Ради возможности сунуть в рот порцию наркоты, он не задумываясь сунул бы нож даже в холеный живот мамаши, задушил сучку Ладу, все что угодно, только бы позволили снять c себя изнуряющую тяжесть трезвости, ослабить терзания ума и тела.

— Держи! — Ручкин поднес к губам Игоря заветную гадость — кусочек бумаги, пропитанный дурью. Тот жадно слизнул подачку и зажмурил глаза. Игорь не просто обсосал бумажку. Он ее буквально схряпал: обмусолил, изжевал, проглотил. С минуту сидел, опустив голову» — усталый, поникший, как резиновая кукла, из которой наполовину выпустили воздух.

И вдруг встрепенулся. Обалдин дошел до какой-то неведомой точки организма и привел в действие механизм окосения. По лицу пробежала гримаса, стершая восковую маску омертвения. Глаза обрели блеск. Тело вновь начало надуваться утраченным воздухом, выпрямилось, оживилось.

Игорь тут же сделал попытку дернуться и встать, но браслеты, стягивавшие кисти рук за спиной, не позволили это сделать. Какое-то мгновение он изумленно старался понять, что с ним произошло. Должно быть, вспомнил, зашипел зло, как змея, которой наступили на хвост. Красноватыми воспаленными глазами посмотрел на Ручкина.

— Слушай, дед, ты хоть понимаешь во что влип?

— Может, и нет, объясни.

— Ты знаешь, кто я?

Ответа не последовало. Игорю пришлось объяснять самому.

— Я Немцев. Сын губернатора. Просекаешь?

— Валяй, свисти громче. — Ручкин издевался — Вот здесь в бардачке права на вождение. На них фото. Показать? И фамилия — Игорь Мещерский. Это кто?

— Мещерский — девичья фамилия матери…

— Ну да, а Немцев — девичья фамилия отца. Так что ли?

— Нет, Немцев его нормальная фамилия.

— С чего же ты стал Мещерским?

Игорь дернул плечом.

— Обстоятельства.

— А я здесь при чем?

— Хочешь получить выкуп? Получишь. Только отпусти.

— Нет. Отпустить тебя — все равно, что вылить стакан холеры в городской водопровод.

— Я такой плохой?

— Плохой или хороший, какая разница? Главное — ты паразит. Глиста, если точнее. В природе для каждого существа можно найти предназначение. Изведи волков и лис — пострадают зайцы. Вылови щук — в рыбьем царстве нарушится равновесие. А без глистов мир прекрасно обойдется. Они живут для самих себя. Если их уничтожить, жизнь изменится к лучшему. Дышать всем легче станет.