Чтение онлайн

— Сладкое «Божоле», — сказала Кристина.

— Немного виски с содовой, — произнесла Эльза, усаживаясь за стол между Манном и подругой.

— А я буду пиво. «Хейнекен» годится, — сказал Манн подошедшему официанту.

— Криста, вы знакомы с творчеством Христиана Ритвел-да? — обратился он к девушке после пятиминутного, пустого, как стоявшая на столе цветочная ваза, разговора о погоде, ремонте трамвайных путей на Дамраке и повышении цен на железных дорогах. — Вы были недавно на его вернисаже?

— И даже написала об этом заметку в «Вог», — кивнула Кристина. — Ее пока не опубликовали, редактор решил, что статья слишком злобная.

— Вам не понравилось?

— Видите ли, Тиль, картины, если смотреть на них впервые, конечно, замечательные. Манера не современная, тонкий мазок, тщательно выписанная деталь, сейчас это выглядит старомодно. Попытка соединить экспрессионизм с классической формой. Впечатляет. Особенно пейзаж на фоне… Вы видели эти картины?

— Да, — кивнул Манн.

— Помните ту, где гроза? Она называется «Грозовой закат». Очень сильно, так и слышишь отдаленные раскаты грома.

— Но вы говорите, что вам не понравилось.

— Потому что я видела оригиналы, когда Ритвелд выставлял их семь лет назад перед тем, как отдать в типографию. Вы помните ту историю? Все сгорело, от картин остался пепел… Как пепел Клааса, он стучал в сердце Ритвелда и заставил художника семь лет спустя повторить по памяти то, что было результатом вдохновения. Но понимаете… За эти годы он изменился, изменились его представления о жизни, другой стала техника. Он, конечно, старался подражать самому себе, но, когда подражаешь, это заметно с первого взгляда. То, что было написано с вдохновеньем, легко отличишь от копии, даже если копию делал сам автор. Нет, Тиль, уверяю вас, это ужасно, на это просто невозможно смотреть!

— Ну… Так уж и невозможно. Я видел картины, они мне очень понравились. Честно говоря, я до сих пор под впечатлением.

— Потому что вы не видели оригиналы! Потому что планка оценки у вас занижена на порядок! Потому, черт возьми, что вы ничего в живописи не понимаете!

— Спасибо за комплимент, — улыбнулся Манн. — Впрочем, сам напросился.

— Кристина не хотела вас обидеть, Тиль, — вступилась за подругу Эльза.

— Я не обиделся! Но послушайте, Криста, неужели вы так хорошо помните картины семилетней давности? Вам же тогда было…

— Двадцать пять, — резко сказала Кристина, — и профессионалом я была уже в те годы, если вы это имеете в виду.

— Я не хотел вас обидеть, Кристина.

— Взаимно, Тиль. У меня, конечно, не фотографическая память, и я не могу описать в деталях, чем нынешний «Грозовой закат» отличается от прежнего. Но тот закат потрясал, этот оставил меня равнодушной. Я не помню каждой детали, но хорошо запомнила цветовую гамму. Там были сотни оттенков, здесь не больше полутора десятков. Там солнце выглядело грозным богом, способным убить своими лучами. Здесь — рыжее пятно между тучей и горизонтом. Если бы я впервые видела эти картины, Тиль, я бы, возможно, написала что-нибудь благожелательное вроде «Новые пейзажи господина Ритвелда успокаивают взгляд, но заставляют задуматься о несоответствии его художественной манеры современному темпу жизни цивилизованного человека». А я видела те картины, и потому статья получилась злой. Редактор сказал — злобной. И отказался поставить материал в номер.

— Почему? — поднял брови Ритвелд. — Злобная — это хорошо. Скандал. Тираж растет.

— Макс считает свой журнал высокоинтеллектуальным, знаете ли. При слове «желтизна» он желтеет сам и становится похож на китайца. А когда слышит о скандале, переходит с голландского на французский — для него это высшая степень неодобрения.

— Понятно, — протянул Манн. — А в другие издания вы не пробовали?..

— Тиль… — сказала Кристина, достав из сумочки сигарету. Манн протянул зажигалку, и на краткое мгновение глаза их оказались так близки, что ему пришлось задержать дыхание — что-то будто перетекло в него из этих карих, обычных, ничем вроде бы не примечательных глаз, маленьких даже, хотя и не раскосых. Видимо, что-то подобное ощутила и Кристина, что-то из подсознания Манна перетекло и к ней — во всяком случае, быстро прикурив, она отодвинулась подальше от стула, на котором сидел детектив, и какое-то время молча курила, прикрыв глаза, будто наслаждаясь дымом сигареты. Эльза, почувствовав, должно быть, возникшее напряжение, переводила взгляд с шефа на подругу. — Тиль, — повторила наконец Кристина, — я пишу в «Вог» уже десять лет. Как бы вы отнеслись… Ну, скажем, если бы узнали, что Эльза работает не только на вас, но и на конкурентов.

— Я бы ее уволил, — улыбнулся Манн и положил ладонь на руку Эльзы.

— Значит, вы должны меня понять. А статью, конечно, жалко. Хотите, я дам ее вам почитать?

— Давайте, — обрадованно произнес Манн. — Эльза сообщит вам адрес моей электронной почты…

— Я его уже взяла, — сказала Кристина. — Пожалуй, я закажу теперь чашечку кофе.

Пока официант не принес кофе — не только для Кристины, Манн заказал и себе, а Эльза попросила каппуччино, — разговор вертелся вокруг вчерашних событий в Слотерваарт, где подрались две группы подростков: местные и турки. Кристина с неожиданной экспрессией доказывала, что турки, арабы и прочие выходцы из стран Азии и Магриба изменяют этнический и культурный облик страны, а это плохо, это влияет на историю самым отрицательным образом, и история отомстит, да вот уже и начинает, видите, что творится на улицах, а Манн, сдерживая собственные эмоции, пытался убедить собеседницу в том, что невозможно и нельзя в наше время ограничить свободу передвижения и возможность для каждого человека жить там, где ему лучше, и если какой-нибудь дикарь из африканского племени бушменов попросит в Нидерландах убежища, работы и жилье, правительство обязано изучить эту просьбу самым детальным образом.

— Детальным — да! — воскликнула Кристина. — Изучить и отказать! С самой убедительной аргументацией.

— Ну, за аргументацией дело не станет, — пробормотал Манн и перевел разговор на интересовавшую его тему. — Скажите, Кристина, на вернисаже Ритвелда было много народа? Я имею в виду, выставка пользовалась успехом?

— Да, — кивнула Кристина. — Я понимаю, на что вы намекаете. Успех — конечно. Ритвелд все продумал: картины были выставлены всего на семь часов — с десяти утра до пяти вечера. Кто не успел, тот проиграл. Естественно, была толчея. Видела я там и арабов, и турок, и негров — по-моему из тех, кто выставляет себя напоказ на Кортинезер и Моникестраат.

— Негритянок, вы имеете в виду?

— Негров, — презрительно поправила Кристина. — Мужчины. Терпеть не могу, когда… Извините.

— Да я с вами совершенно согласен, — сказал Манн. — А Койпер… Тот, что умер вчера. Его вы видели на выставке?

— Нет. Я ведь не толкалась там с утра до закрытия.

— Жаль, — искренне сказал Манн. Кристина была бы хорошим свидетелем — с ее острым, все запоминающим взглядом. Не судьба. — А не знаете ли вы, почему выставка продолжалась только один день? Это ведь нетипично…

— Бывает по-всякому. Бердаль, к примеру, в прошлом году ограничил показ своей графики тремя часами. Знаете, какой был ажиотаж? За три часа галерею посетило больше народа, чем если бы рисунки висели месяц. Во всем есть свой смысл и расчет. Уверена, у Ритвелда тоже. Толпа, во всяком случае, была изрядная.

— Кто-нибудь еще собирается писать об этой выставке?

— Понятия не имею, — отмахнулась Кристина. — Видела коллег из других изданий, но, естественно, не спрашивала, будут ли они излагать свои впечатления на бумаге.