Искатель. 1992. Выпуск №6
Шрифт:
— Сопротивление при аресте.
Никто, кроме меня и Хейта, его не слышал. Я посмотрел в темноту, полагая, что где-то там собралась публика, на которую он хочет произвести впечатление, но никого не увидел. Затем он сказал:
— Эй ты, вставай!
Я остался лежать, потому что знал, что произойдет, если встану. Возможно, я недостаточно четко обрисовал ситуацию и не передал состояния, в котором пребывал после двух недель неудач. А теперь еще и Сэм Пикок мертв. Мои нервы были на пределе. Останься я на ногах, я бы уложил, вероятно, и Уэлча и Хейта, либо в меня всадили бы несколько пуль. Вот я и лежал на земле, хотя в бедро мне вонзился острый камешек, а другой, побольше, оказался под плечом.
— Вставай, черт бы тебя побрал! — прорычал Уэлч.
Я ожидал, что он снова пнет меня, но Хейт сказал:
— Он уже и так намочил штаны. Если Милхаус проговорится, то здесь быстро соберется толпа. Сходи в зал и пришли сюда Фарнхэма и Эверса. Позвони доку Хатчинсу, пусть немедленно приедет. Господи Боже, ведь тело не полагается трогать, пока он его не осмотрит.
Я знаю точно, сколько там пролежал. Сорок две минуты— с 00.46 до 01.28. Люблю быть свидетелем важных событий. Если бы речь шла только об Уэлче и Хейте, я бы поднялся гораздо раньше, поскольку вскоре их внимание отвлекла образовавшаяся прямо на глазах толпа. Неважно, кто пустил слух, доктор Милхаус, который явно не испытывал любви к Хейту, Фарнхэм или даже сам Уэлч, и я добрых полчаса имел возможность наблюдать с позиции червя, как Хейт орал и размахивал пистолетом, Уэлч пихался, а Фарнхэм пытался охранять машину с обеих сторон. И надо признать, что со своей работой они справлялись. Единственным, кому удалось протиснуться к машине, был доктор Хатчинс, прибывший в 01.19. К тому времени Хейт уже нашел трех или четырех ребят, которые помогали ему совладать с толпой, еще двоих он попросил подогнать свои машины и включить фары, чтобы легче было держать ситуацию под контролем. В 01.28 Хейт стоял всего в четырех шагах от меня и разговаривал с доктором Хатчинсом. Я решил, что не мешает проверить, по-прежнему ли он намерен усадить меня на переднее сиденье, и встал. Потом наклонился отряхнуть брюки, а когда выпрямился, рядом со мной уже оказался Эд Уэлч. Его правая рука не могла быть сжата в кулак — он держал в ней пару наручников. Левая потянулась к моей правой, но я сам протянул обе руки, и он защелкнул наручники. Они оказались какой-то новой модели, красивые и блестящие.
— Машина перед фасадом, — сказал он и указал на проход между корпусами. — Сюда. — Он крепко схватил меня за руку.
Толпа, вероятно, несколько поредела, но все-таки более сотни пар глаз наблюдали за тем, как представитель закона уводит с места преступления взятого под стражу и, очевидно, опасного бандита. Когда мы уже подходили к машине, я увидел ее — Лили стояла, освещенная лучом одного из фонариков. С ней были Диана, Уэйд и Пит Инголс. Они помахали мне, я помахал в ответ — обеими руками, разумеется, — Лили крикнула:
— Он у Вуди.
Я испытал облегчение. Я боялся, что, когда мы доберемся до машины, я увижу в ней Вулфа, тоже в наручниках, а это было бы уж слишком даже в создавшейся ситуации.
В автомобиле, развернувшемся перед магазином Вотера, кто-то сидел на водительском месте. Это был Гил Хейт. Когда Уэлч открыл заднюю дверцу, Гил повернул голову на длинной шее, и я, садясь, четко произнес:
— Доброе утро.
Он засмеялся, но не подлым, а нервным смехом. Уэлч сел рядом со мной, захлопнул дверцу и бросил:
— О’кей, Гил, покатили. Отец велел тебе сразу же вернуться.
Выло четверть третьего, когда мы остановились перед зданием суда в Тимбербурге. За всю дорогу никто не сказал пи слова. Если трое мужчин трясутся на ухабах, минуют множество поворотов и все трое при этом молчат, значит, где-то произошло короткое замыкание, а в данном случае их было, вероятно, два: между Уэлчем и мною и между Гилом и Уэлчем. Наконец мы вышли из машины, и Уэлч бросил:
— Скажи отцу, я буду здесь.
А Гил ответил:
— Да.
Четверо подростков, два парпя и две девушки, проходивших мимо, остановились, увидев меня в наручниках, и у Уэлча, ведшего меня по ступенькам к входной двери, снова оказались зрители. Из большого вестибюля он повернул в коридор направо. Мы оказались у двери, в которую я заходил шестнадцатью часами раньше, только без наручников. Он остановился, вытащил из кармана связку ключей, сунул один в замочную скважину. Это меня удивило, поскольку я полагал, что к тому времени в кабинете шерифа уже непременно кто-то будет. Уэлч щелкнул выключателем на стене, указал мне жестом на стул за перегородкой, а сам устроился за столом.
И задал умнейший из вопросов:
— Штаны у тебя уже высохли?
Это была провокация, и я оставил ее без внимания. Он выдвинул ящик, вытащил из него несколько отпечатанных бланков, написал что-то сверху шариковой ручкой — очевидно, число и время — и задал мне два вопроса по существу:
— Твоя фамилия Арчи Гудвин? А-р-ч-и?
— Я хочу позвонить своему адвокату, — сказал я.
Он ощерился. Ему хотелось, чтобы ухмылка была подлая, и именно такой она и вышла.
— Каждый вечер в пятницу, — принялся растолковывать он, — Лютер Досон уезжает в свою хижину в горах к югу от Хелины. Телефона там нет, и…
— Плевать я хотел на Досона. Я хочу позвонить Томасу Джессапу.
Ухмылки как не бывало.
— Джессап не является твоим адвокатом, — заявил Уэлч.
— Но он адвокат. У меня в кармане подписанная им бумага. Ладно, я изменяю характер своей просьбы. Я требую. Я хочу позвонить какому-нибудь адвокату.
— Я сообщу об этом шерифу, когда увижу его. А-р-ч-и?
— Поставьте просто букву «х». Вы, возможно, не знаете, что означает «онеметь», зато я знаю. Еще вы полагаете, что человек не может онеметь, коли он произносит слова, то сейчас убедитесь, что такое может происходить. Ни на какие вопросы, даже на самые пустячные, я отвечать не стану, пока не увижу мистера Джессапа. Спросите меня, что я предпочитаю на завтрак, ветчину или бекон, и я тоже онемею. Но вы меня об этом еще не спрашивали, поэтому стоит принести мне и то и другое, а я уж выберу сам. Или даже лучше, чтобы ничего не пропало…
Я болтал без умолку, потому что он пытался шевелить мозгами, а пока я болтал, для него это было невозможно. Разумеется, занимал его не я, а человек, имя которого он мог написать правильно, даже не спрашивая: Томас Р. Джессап. Ему, вероятно, хотелось посоветоваться с Хейтом, по с шерифом можно было связаться, только набрав номер телефона Вуди. Когда он наконец все продумал и снял трубку, я ожидал, что он наберет номер Вуди, но он даже не притронулся к диску. Нажав на кнопку, он произнес через минуту: