Чтение онлайн

— Пошли.

Я бегу за Есманом и бригадиром с саквояжем. Есман на ходу достает из-за пазухи хирургический пенал. Вообще-то, на неотложке раны шьют нечасто. Из моей головы вытряхивается словосочетание «матрацный шов». И все.

Фельдпункт находится в паровозном ангаре. Обычно в таких ангарах стоит ужасный шум, но сейчас тихо — все станки остановлены. От удара Есмана дверь с изображением красного креста чуть не слетает с петель. Мы входим внутрь, в носу щекочет от знакомого запаха лекарств. Ярко горят все лампы.

— Еб…

Я выгладываю из-за его спины, и мне становится плохо.

Это не рука и не нога. Голова завра болтается на одном кожном лоскуте, ящер распластался на столе, все залито кровью, включая фартук фельда, который, в сдвинутом на сторону колпаке, пытается лигировать артерии. Гроздья зажимов. Откуда он взял столько?

На голове завра застыла крохотная ящерка. Она интенсивно красного цвета, будто родилась из пламени.

— Индекс шока? — спрашивает штаб-лекарь.

Грудь завра медленно, тяжело поднимается. Сердце еще не остановилось. Оно продолжает автоматически работать без приказа мозга на долгих остаточных импульсах — это особенность организма ящера.

— Полтора был, — хриплым голосом отвечает пожилой фельд. — Сейчас уже к двум…

В таком состоянии транспортировать гибрида нельзя, это даже я понимаю.

— Подвинься, — говорит ему Есман, открывая пенал. — Будешь ассистировать.

Фельд кивает.

Я подхожу ближе. Я никогда не видел, чтобы с такой скоростью накладывали сосудистые швы. Фельд только успевает менять иглы и зажимы. Есман действительно мастер, хотя и сволочь редкостная. Я наклоняюсь к ране — срез ровный. В следующий момент глаза завра открываются, и он смотрит в упор на меня. Я отшатываюсь назад, заплетаюсь ногами о саквояж, падаю на аптечный шкафчик. А потом меня выворачивает наизнанку. Вся форма в рвоте.

Есман лишь чуть поворачивает голову, ничего не говорит и продолжает работать.

— Не открывай лучше, — бросает он завру. — Тебе не понравится.

Я хочу провалиться под землю со стыда. Теперь уж точно все кончено. Меня с первого курса в моргах не тошнило! Эпический провал. Даже бригадир смотрит на меня с брезгливостью.

— Выживет? — спрашивает он у Есмана.

— Нет, — отвечает штаб-лекарь, не прекращая шить. — Ты на индикатор глянь, он потерял больше половины крови. Регенерировать в этом случае ему тоже не дадут.

Бригадир переводит взгляд на ящерку. Та не двигается. Цвет не меняется. У каждого завра есть этот талисман, новорожденного отвозят в люльке на берег какого-то лесного озера, где ящерка выбирает его и остается с ним до конца. Это живой индикатор состояния. Иногда она умирает раньше хозяина: это считается ужасной потерей и предупреждением. Завр прячет ее, оберегает. Посторонние видят талисман только в критических ситуациях. Крохотная рептилия таким образом просит о помощи. Она никогда не живет дольше хозяина. Они связаны телепатически. Красный цвет означает, что хозяин вот-вот умрет.

Фельд, застыв с иглой, смотрит на Есмана.

— Чего замер, родной? Заправляй нить!

— Но зачем тогда… — непонимающе произносит фельд.

— Как же так, — бормочет бригадир, отступая назад к двери. — Как же так…

— Из-за чего травма? — спрашивает Есман.

— Поскользнулся на ровном месте, упал на циркулярную пилу. Не повезло. Как всегда…

Изо рта завра доносится слабый стон. Это вообще возможно при перерубленных голосовых связках?

— Регенерация голов у завров запрещена! — зло шепчет Есман. — Или это будет агрессивный урод, от существа, которое вы знали, ничего не останется! Еще тампон… Почему сразу не сказали?! Зажим…Уже прошло десять минут! Еще десять минут — и все закончится. Мы не успеем довезти. Вы же понимали это?.. Все. Теперь можно попробовать переложить на каталку — и будем капать кровезаменители по дороге…

— Это инженер Ким, — тихо говорит бригадир. — Он предупреждает землетрясения. Он спас сотни, а может, и тысячи человеческих жизней… Когда-то он спас моего ребенка.

Есман на несколько секунд замолкает. Закрывает пенал. Затем снова говорит, но в голосе его больше нет злости.

— Если через десять… девять минут инженера не подключить к аппарату искусственного кровообращения — надежды на обратное приживление не останется. Новой голове вырасти не дадут. Здесь не операционная. Если даже успеем довезти, начнется сепсис… он уже начался. Я не знаю, как ему помочь. До клиники минимум пятнадцать минут пути. Я не умею растягивать время… Повезли, чего встал?! С головой осторожнее!

Я хватаю саквояж и бегу за каталкой. Во рту горько. Но у меня появляется идея.

— Штаб-лекарь, но мы можем попытаться растянуть внутреннее время самого завра! Чтобы успеть довезти! При температуре ниже нуля обмен веществ холоднокровных снижается… Если максимально охладить тело и наложить жгуты на конечности, пусть он без ног лучше останется, но сердце дольше проживет… и мозг охладить… да послушайте вы!..

— Тошнотик, перестань нести бред. Это тебе не с отрубленным пальцем в мешке со снегом бегать.

— Местного холода недостаточно, но…

— Что «но»? — орет Есман. — На улице плюс двадцать два!

— Зато в рефрижераторе сейчас минус восемнадцать…

Москит в своем кабинете только что по потолку не ходит. Слюна на всех стенах.

— Водитель рефрижератора с переломом носа и нижней челюсти доставлен в травмпункт, он собирается подавать на нас в суд! Как вы это объясните, штаб-лекарь?

— Он не пошел навстречу лекарской службе, — отвечает Есман, набивая трубку.

— Не сметь здесь курить! Я кому говорю!

— Да не ори ты.

Клубы дыма втягиваются в работающую вентиляцию.

Москит лупит кулачками по столу.

— Казенный турбомобиль был брошен на произвол судьбы, вы нарушили все пункты устава лекарской службы! Вашему шоферу уже вынесен строгий выговор с вычетом…

— Бригадир обещал присмотреть за каретой. И присмотрел. Все цело.

— Вы должны были констатировать смерть на месте!

Виктор Есман вздыхает.

— А ваш отчет, штаб-лекарь? — надувает щеки Москит. — Это очередное издевательство?! Что значит «пусть этот парень еще не хрена не умеет, но я готов стать его куратором»? Я хочу услышать ответ!