Чтение онлайн

— Да это я, Федор, машинально. — Панин виновато хлопал глазами. — Я для тебя все, что хочешь. Но вот Елизавета уже много по этому делу работала. Она даже на елагинской даче в могиле лежала.

— Это, Володя, был другой спектакль. За него мы все получили. А сейчас будем новую пульку играть. Ты мне вот что скажи: те записи, что утащил из ФСБ перед увольнением, ты их привез?

— Как я мог? Я не мог. Они же на даче. Я туда и подумать не мог сунуться.

— На даче?

— Да, в углу участка, под сараем. Маленький чемодан в мешки завернут.

— Так они что, и зимой там лежали?

— Нет, я их в мае туда положил. Когда квартиру к продаже готовил.

Лобачев вдруг резко встал, быстро подошел к окну и замер.

Панин напомнил ему о том, о чем он совершенно не думал эти дни. Обо всем думал, а эту очень важную деталь упустил. В Москве зависли две квартиры и панинская дача. Государство их себе заберет. Но не сразу. Суда пока не было, нет и не будет. А купить и продать эти квартиры без хозяев сложно. И все из-за этой «Совы»!

Федор медленно повернулся к удивленным Паниным:

— Я эту «Сову» с дерьмом смешаю. Ты мне помоги, Володя. Мы ей «козью морду» сделаем!

— А кто такая «Сова»?

— Отстал ты, Володя. В тюрьме быстро от жизни отстают. Ты думаешь, нас МУР взял? Дудки! Какое-то частное сыскное бюро, очно, что по заказу Павленко, нашего Паука. И возможно, что го наши бывшие коллеги. Ты припомни, когда тебя повязали, не было ли среди них Игоря Михайловича.

— Был. Он только позже приехал. Плотный такой, лысоватый.

— Вот он и есть главный в этой «Сове». Ему-то мы и будем бяку» делать. Может, он и хороший человек, но у меня на дороге становиться не надо. А что там в твоих пленках? Много их?

— Я думаю — около пятнадцати тысяч кадров.

— Ого! Как же ты их уволок?

— Конец девяностых. Неразбериха еще не кончилась. Там очень много агентурных анкет. Сводки всякие, выдержки из разработок.

— Ясно. Мне большего и не надо. Вот ты уже часть работы сделал. Теперь, Володя, совсем пустяк. Купишь перьевую ручку. Заправляешь чистой водичкой, в которой растворишь вот эти таблетки.

— Так тебе тайнопись надо сфабриковать? Давай текст.

— Сам сочини. Мол, дорогой друг, спасибо за вашу работу. Для нас очень важна ваша информация о новых ракетах. Просим уточнить следующее. А дальше бессмысленный шифр. Десятки четырехзначных цифр, взятых с потолка. И подпись: Привет от Джека.

— Тебе бы, Федор, романы писать.

— А поверх тайнописи нейтральный рекламный текст от какой-нибудь фирмы. И хорошо бы на бланке. Запомни, Володя, шесть подобных писем после моей отмашки опустить с разрывом в два-три дня. И не из Венгрии. Смотайся в Бельгию, Австрию. Выдай еще несколько телефонных звонков с текстом, похожим на условности. Я так сделаю, что их в четыре уха слушать будут.

А писать-то кому, и звонить куда?

— Это все для «Совы», Володя. Я думал, что ты уже понял. Кстати, ты не будешь против, если я у вас заночую? Устал я сегодня, а у меня в квартире форменный склад.

— О чем разговор, Федор! Елизавета, ты не возражаешь, если Федор у нас ночевать останется?

Борис Татаринов всегда считал себя оптимистом и человеком действия.

Еще в начале перестройки он почувствовал, что может осуществить свои детские мечтания о богатой жизни. Такой жизни, которая была у его прадеда.

В школьные годы Боря мог часами перебирать семейный архив. Это было чудо, что сохранились все эти бумаги, письма, фотографии, альбомчики.

Во многих семьях подобные свидетельства буржуазного происхождения со слезами на глазах уничтожались в конце тридцатых. Для тех же, кто из-за гордыни или жалости не мог поднять руку на реликвии предков, эти бумажки становились поводом для арестов или добавляли лишний десяток лагерных лет.

Архивы все равно уничтожались, только другими руками.

Бумаги Татариновых сберег дед Бориса, суровый и грозный Иван Назарович.

В сентябре тридцать седьмого он несколько дней подряд перебирал все шкафы, столы, коробки, перелистывал и вытряхивал книги.

Все значительное он складывал в неприметный потрепанный чемодан, а менее важное тщательно рвал и по вечерам сам предавал все это огню на соседнем пустыре.

В первое воскресенье октября он очень рано отправился в подмосковную Верею и к ночи вернулся уже без чемодана.

Об этом, возможно, никто и не вспомнил бы, но ровно через тридцать лет, осенью шестьдесят седьмого, Иван Назарович опять уехал в Верею и вернулся с довольно тяжелым, туго набитым чемоданом.

А еще он привез в чужой холщовой сумке литр самогона и десяток антоновских яблок.

Борис вспомнил об этом только через двадцать лет, когда после смерти деда узнал от матери, что в Верее жила старая знакомая Ивана Назаровича, простая одинокая женщина. И что был у нее огромный дом и сад.

И был у нее сын Сергей Иванович и двое внуков, двоюродных братьев Бориса.

Он и не пытался найти своих новых родственников и даже хотел забыть, вычеркнуть из памяти этот эпизод.

Но забыть не получалось.

Иногда ему представлялся огромный сад и избушка, в которой варят самогон его бородатый дядька и лохматые красноносые братья. А в полумраке подвала на грубых полках вдоль стен стоят сотни бутылок с мутноватой жидкостью.

Тогда, в конце шестидесятых, Борис не сразу понял, какую важную роль в его жизни сыграет вдруг появившийся старый чемодан из Вереи. Но дед Иван знал, что делал. Он часто уединялся с внуком, клал перед собой несколько пожелтевших листиков и долго интересно рассказывал.