Чтение онлайн

В хлеву сумрачно, освещен он только мелкими высокими оконцами, и Лена права насчет стен – здесь теплее, чем Кел предполагал. Собака лежит в последнем стойле. Они присаживаются на корточки, Нелли остается на почтительном расстоянии; заглядывают внутрь.

Собака-мать – рыжая с белым, свернулась в просторном деревянном ящике вокруг пищащей кучи-малы щенят, елозящих друг по дружке, чтобы подобраться поближе.

– Славный помет, – замечает Кел.

– А вон тот заморыш, о котором я обмолвилась, – говорит Лена, протягивает руку и выхватывает толстого щенка в черных, рыжих и белых пятнах. – А теперь гляньте, как вымахал.

Кел тянется, чтоб взять щенка, но собака-мать приподнимается, из груди ее прет тихий рык. Остальные щенки потревожены, яростно пищат.

– Дайте ей минуту, – говорит Лена. – Она не так хорошо воспитана, как Нелли. Я ее всего несколько недель как взяла, не было времени научить манерам. Как увидит, что сестра ее не против вас, так и мировецки все будет.

Кел оставляет в покое щенков и принимается возиться с Нелли, а та впитывает это с радостью, лижется и виляет хвостом. И действительно: собака-мать укладывается обратно среди щенков, а когда Кел поворачивается к ней, позволяет ему взять заморыша у Лены – всего лишь приподнимает губу.

Глаза у щенка крепко закрыты, голова болтается на шее. Он глодает Келу кончик пальца крошечными беззубыми деснами, ищет молоко. У него рыжая морда и черные ушки, по носу белый сполох, на рыжей спине черное пятно в форме драного флага. Кел гладит мягкие вислые уши.

– Давно мне такого не перепадало, – говорит он.

– Хорошо с ними, это да, – говорит Лена. – Мне-то щенки ни к чему были – да и две собаки, если уж на то пошло. Хотела одну, вот и взяла Нелли из приюта – их обеих оставили на обочине. Те, кто взял Дейзи, не удосужились ее стерилизовать, а когда она забеременела, вернули в приют. Приют позвонил мне. Сперва я отказалась, но потом подумала – а чего нет-то? – Сует руку в ящик, пощекотать щенку лоб пальцем; щенок слепо тычется ей в ладонь. – Принимаешь, что само в руки идет, наверно.

– Обычно не кажется, что есть выбор, – соглашается Кел.

– И конечно, щенки эти – дикая смесь. Одному богу известно, кто их возьмет.

Келу нравится, как она держится с ним рядом – не подается к нему как женщина, которая его хочет или хочет, чтобы он ее хотел, без равновесия, так, будто ему с минуты на минуту предстоит ее ловить, а стоит на ногах крепко, плечом к плечу с ним, как напарник. В хлеву пахнет кормом для скота, сладко и орехово, пол усыпан золотой соломенной пылью. Речной холод постепенно тает у Кела в костях.

– Что-то от ретривера есть, похоже, – говорит он. – А вон тот в конце вроде как на терьера смахивает, судя по ушам.

– Чистокровная дворняга, я б сказала. Никак тут не узнаешь, сгодятся ли они для охоты. А караульные собаки из биглей никакие. Хомяк и тот свирепее.

– А голос они подать могут в случае чего?

– Если кто-то на вашей земле, знать они вам дадут, это да. Всё замечают – и хотят вам об этом доложить. Но худшее, на что способны, – зализать чужака в клочья.

– Я б не стал просить своего пса выполнять за меня грязную работу, – говорит Кел. – Но хотел бы, чтоб меня, если что, предупредили.

– Вы с ними ладите, – говорит Лена. – Если хотите, можете одного взять.

Кел до этой минуты не отдавал себе отчета, что его оценивают.

– Недельку-другую подумаю, – говорит. – Если можно.

Лена обращает к нему лицо, ей опять забавно.

– Напугала я вас? Разговорами об этих залетных, которые через одну зиму собирают манатки?

– Дело не в этом, – отвечает Кел, слегка опешив.

– Я вам говорила, почти всем хватает полгода. Вы здесь уже сколько? Четыре месяца? Не волнуйтесь, никакого рекорда вы не поставите, если смотаете отсюда удочки.

– Просто хочу точно знать, что поступлю с собакой по-честному, – говорит Кел. – Это ж ответственность.

Лена кивает.

– Правильно, – говорит. Чуть вскидывает бровь; не разобрать, верит ему или нет. – Сообщите, когда решите, вот что. Какой-то вам приглянулся тут? Вы первый, кому предлагаю, у вас право выбора.

– Ну, – говорит Кел, проводя пальцем заморышу по спинке, – мне вот этот с виду нравится. Уже доказал, что он не из слабаков.

– Скажу остальным желающим, что этот на выданье, – говорит Лена, – если кто спросит. Захотите зайти глянуть, как он растет, – сперва звякните, чтоб я была дома, дам вам номер. В некоторые дни я на работе.

– Где работаете?

– На конюшне, по ту сторону от Бойла. Веду бухгалтерию, но иногда и с лошадьми помогаю.

– Они у вас тоже водились? Вместе со скотиной?

– Своих не было. Пускали к себе чужих на постой.

– У вас тут, судя по всему, серьезное предприятие было, – замечает Кел. Заморыш перевернулся у него в ладони на спинку; Кел щекочет ему брюшко. – Все, похоже, сильно изменилось.

Стремительно возникшей улыбки он от нее не ждал.

– Вы забрали себе в голову, что я горемычная одинокая вдовушка, сокрушенная от утраты фермы, где она со своим мужем с ног сбивались в трудах-то. Верно?

– Вроде того, – признает Кел, улыбаясь в ответ. Он всегда тяготел к женщинам, опережающим его на шаг, хотя понятно теперь, куда это его завело.

– Нисколечко, – добродушно говорит Лена. – Да я с радостью от этой дряни отделалась. С ног-то мы сбивались, это точно, и Шон вечно тревожился, что обанкротимся, а чтоб тревоги эти свои облегчить, запил. И эти вот три беды вместе устроили ему инфаркт.

– Норин говорила, что он помер. Соболезную вашей утрате.

– Почти три года уже. Привыкаю потихонечку. – Лена чешет собаку-мать за ухом, собака блаженно щурится. – Но на ферму я затаила зло. Едва дождалась, чтоб сбыть ее с рук.

Кел хмыкает. Замечает, что Лена разговаривает с человеком, которого едва знает, довольно свободно и что большинство людей среди его знакомых, склонных к этому, либо психи, либо стремятся с какими-то своими целями усыпить его бдительность, но вот Лены он не опасается. Отдает себе отчет, что каким бы откровенным разговор ни казался, однако едва ли не все, что она рассказывает о себе, так разрозненно, что едва уловимо.

– Ваш муж ферму не отдал бы, а?

– Ни за что. Шону была нужна свобода. У него в голове не помещалось, как так – батрачить. А мне… – она показывает поворотом головы на все, что вокруг, – вот это – свобода. Не батрачить. Выхожу с работы – и я вольная птица. Не вытаскивают меня из постели в три часа ночи, потому что отёл пошел неудачно. Лошади мне нравятся, но еще больше они мне нравятся, когда от них в конце дня можно уйти.