Искатели счастья
Шрифт:
– Ну и что?
– подпрыгнула Наташа.
– Ты миллион свой получил? Может, дашь взаймы? Я бы тут ремонт сделала, персональную выставку организовала.
– Ни я, ни Григорий ничего не получили. Он отказался, а я и публиковать не стал. Ему предложили соавторство, он не дал согласия, за что выгнали из института. Сейчас живет с мамой на её пенсию и скрывается от папарацци. А мне сам процесс был интересен. Эта теорема подтверждает теорию происхождения вселенной из одной точки.
– Вот это да!
– открыла рот Наталья. И восхищенно протянула: - Ну ты, Лёвка, и шляпа! Ну ты и гений! Ну ты и лох…
– Дай руку, друг, - сказал я, протягивая к нему обе конечности. Мы обнялись.
– Вот это уважаю, Лёвушка! За это я и перед тобой, и перед Перельманом цилиндр снимаю.
Вышли мы от художницы поздно ночью, неся подмышкой два небольших полотна с вариацией на ту же на тему «Суд Париса». На сероватом небе поблескивали несколько блеклых звездочек. С Москвы-реки веял приятный ветерок. Мы еще долго бродили пешком и весело разговаривали о том, о сём. Нам было удивительно хорошо вместе. Рычание льва на закате
Следующим погожим утром сидели мы на кухне и завтракали. Лёва посетовал на то, что дома у него на руках больная мамаша. Он с большим трудом оставил её на попечение соседки Виктории Павловны, подкрепив сыновью просьбу немалой суммой премиальных. Тут я и вспомнил об одной своей «сетевой» знакомой.
– Представляешь, Лёва, получил я как-то по Интернету письмо от девушки. Не при Юле будет сказано. И таким оно мне показалось добрым, светлым. Стал я с той Олёной переписываться. Всё не давала мне покоя загадка: откуда у современной девушки такая отзывчивость, доброта и детская восторженность ко всему красивому. Не сразу, конечно, но месяца через три девушка открылась. Оказывается, с раннего детства она хлебнула нищеты и горя. Представь себе, по шикарным одесским бульварам идут две сестрички пяти и семи лет. Они не цветочки нюхают, не с подружками играют, а… ищут, чтобы им покушать. Подбирают почерневший банан и конфетку. Делят пополам, а кожуру банановую не выбрасывают, а берут с собой, чтобы вечером суп из нее сварить на ужин. Я ведь чего подумал сейчас! А давай, Лёвушка, я ей предложу посидеть с твоей мамашей. Насколько я понял, жить ей негде, девушка она не избалованная…
– А это идея!
– закивал он головой.
– Давай!
– А давай мы с тобой реализуем вчерашнюю нашу идею и проэкстраполируем, что ли… Смоделируем вашу ситуацию в будущем, а?
– Давай! Только введи побольше данных, а я подхвачу.
– Ну, представь себе, что Олёна соглашается, переезжает к тебе. Вы согреваете последние дни старушки и провожаете ее в последний путь. А я тебе все это время твержу, как по тебе скучаю, как мне нужен свой надежный человек в бизнесе. И вы с новобрачной приезжаете сюда и на первое время занимаете мой дом в Подмосковье. У тебя, под моим чутким руководством, в бизнесе идут дела, ты зарабатываешь кучу денег, обуржуазиваешься…
– Так, всё понял, - сказал Лёва, - готов продолжить импровизацию в стиле сенегальского эпоса «Плач гиены». Ты начинай, а я вступлю вторым голосом.
– Поехали! Назовем это:
«Рычание льва на закате»
Лев Евгеньевич, мужчина приятной наружности, в окладистой бороде и кустистых бровях, на вид чуть больше сорока лет, в потертой джинсовой паре от Кензо, сидел у мощного компьютера с двухъядерным процессором «Эппл». Он аккуратно доедал пятый юбилейный бутерброд с черной икрой, от «Стокманн», отхлебывал из чашки севрского фарфора английский зеленый чай с лепестками бахчисарайской розы и просматривал почту, присланную ему по Интернету.
Небрежно пробежав по многочисленным предложениям кредитов, туристических туров и недвижимости, он наткнулся на странное письмо. То есть, на первый взгляд всё в нём было обычным: новости, сплетни, анекдоты, воспоминания… Вот только в самом конце письма Лев Евгеньевич прочел: «Знаешь, Лёвушка, что меня больше всего подкупает в людях? Вот этот сознательный - ради Христа - отказ от благ» и чуть дальше: «ибо всё ко спасению, всё к тому самому вожделенному раю, где все мы будем чистенькими, лучистенькими, румяненькими, ароматными и ясноглазыми».
Лёва резко встал и возбужденно забегал по кабинету на третьем этаже загородного особняка в посёлке бывших членов ЦК КПСС Жуковка. На шум опрокинутого кресла (из натуральной кожи, с подогревом, вентиляцией и вибромассажом) прибежала супруга Олёна, женщина тихая, преданная жена и верная другиня.
С тех пор, как президент Украины пересчитал оставшихся дома чернобровых красавиц и был шокирован их несанкционированной убылью, он объявил девушек национальным достоянием номер три (после сала и горилки), и запретил им покидать пределы Нэньки-Украйины, разве только с его личного разрешения. А наш-то Лёвушка к тому времени уже влюбился в румяную чернобровую Олёнку, поэтому с великим трудом вывез её за границы Нэньки с помощью знакомого Нэньковского коррумпированного таможенника и за очень дополнительные сверху.
– Дорогой, у тебя всё Оу-Ка-а-ай? Пробле-е-емы? - едва слышно спросила она, часто взмахивая длинными пушистыми ресницами, обрамлявшими дивные очи цвета антикварного морёного каштана. Затем, увидев мужа расстроенным и возбужденным на манер уголовного дела, напрочь забыла рублёвский сленг и сказала на привычной мове: - Тю, а чого мий коханый чоловиче ось так журытся? Хто цэ до тэбэ трымае?
– Ты знаешь, дорогая, как я тебя люблю и все такое, я неоднократно докладывал тебе по вышеозначенному вопросу, но этот Юрка всё же вывел меня из меня!
– Тю, и чого ты так злякався? Чого вин тоби запропоновав такэ стрешнэнькэ? Вин, мабудь, нэ такый уж злодий, як на пэршый погляд здаецця.
– Же-но!
– завопил строгий муж с очень высшим образованием.
– Вернись обратно в лоно великого и могучего русского языка!
– Ладно, дорогой, конечно, - прошептала она. - Прости, я за тебя волнуюсь. Всё у нас так хорошо: и дом, и мебель, и ковры, и одежда – ну всё как у людей. Нам бы жить и радоваться…
– Вот-вот! И я того же мнения! Был…- взлохматил Лёва растопыренной пятерней львиную шевелюру.
– А он!
– показал длинным перстом с маникюром и золотой печаткой на экран 37-тидюймового монитора «Сони», - Юрка этот, шоп ото ему было хорошо, мне сейчас доказал обратное.
– Та не слухай ты його, дытыну нэразумну, Юрко одразу дурный бувае, - взмолилась жена, от волнения снова перейдя на заграничный язык.
– Не могу! Ты понимаешь, Олёнушка, еще вчера мог, а сегодня прочел - и уже всё! не могу! Ох, и прелестник! Ух, и назорей! Ых, и зилот! Уел! До самой печенки догрыз меня!
– Потом повернулся к жене и зловеще протянул: - А тебя, дорогая, я попрошу покинуть помещение и съездить в бутик. Помнишь, тебе давеча розовый кардиган от Диора приглянулся.
– А нэ пойиду, - опустив прекрасные глаза, впервые в жизни ослушалась мужа верная супруга.
– Та навищо мэни той кардыхан. Ни, нэ трэба… А то наробыш ото лышенька…