Чтение онлайн

– У него было нервное расстройство, Эш, и он мне все об этом рассказал, но он не знает, что я и так знала, – поспешила вдруг уточнить Жюль. – Вот как ты думаешь: сказать ему, что я уже знала, или неважно, если умолчу, и лучше об этом забыть?

– Скажи, – безапелляционно заявила Эш. – Надо сказать. Он должен знать, что ты знаешь. Секретов с самого начала быть не должно.

– Это ты говоришь? – весело, но колко переспросила Жюль.

Повисла длинная пауза.

– Да, – ответила наконец Эш.

Казалось, она совершенно в этом уверена. И неважно, что уверенность Эш в невозможности начинать отношения с секретов таила в себе немалое лицемерие; Жюль знала, что действительно надо внести поправку в сказанное Деннису.

– Я вроде как соврала на днях, – сказала она ему при следующей встрече, а увиделись они в Центральном парке, собираясь пойти в зоопарк.

– Я уже знала о твоей истории, твоем расстройстве, когда ты об этом заговорил, – продолжила Жюль, едва они миновали турникет. – Мне не следовало делать вид, будто для меня это неожиданность. Изадора всем рассказала, когда ты ушел.

– Неужели? Шутишь. Ну вот это плохо, – ответил он. – Это как раз мой страх насчет того, что происходит, когда ты выходишь из комнаты. Все говорят о тебе нечто невыносимое для тебя самого.

Они прошли по тропинке и через изогнутый вход в здание с пингвинами, и он сказал:

– Но теперь я все-таки могу с этим справиться. Похоже, для меня это уже не так уж важно.

– Правда?

Деннис кивнул и пожал плечами. Человек, который сломался в Ратгерсе на первом курсе, был не совсем тем самым человеком, который лежал с ней голым в постели. Тот прежний человек поправился. Человек нынешний может позаботиться о другом человеке, а при необходимости и позволить, чтобы о нем самом позаботились. Заботиться о другом человеке Жюль научилась у Итана; он преподал ей урок о том, как преданно вкладывать все свои силы в чью-то жизнь. Она увидела, как это делал сам Итан – чудесно и естественно. Деннис нуждался в заботе; он был хоть и силен, но уязвим. И он взывал к ней так, что объяснить это Эш было бы трудно, но тут она вспомнила вечер, когда впервые увидела Эш и Итана вместе; в тот вечер она тупо размышляла: «Что? Что это?» Красота любви отчасти в том, что не надо ее объяснять кому-то еще. Можно отказаться объяснять. Если любовь настоящая, вовсе не обязательно ощущаешь необходимость вообще что-то объяснять. О ней не надо говорить со своими ближайшими друзьями, чтобы она стала настоящей. Никто другой не должен это проверять и подтверждать. Это – твое. Деннис становился ее любимым; странное дело, так оно и было. Она хотела, чтобы он знал о ее чувствах, хотя она стеснялась о них говорить, оказалась целомудренной, когда дело дошло до взаимной любви.

– Я знал, что семейная история у меня мрачная, – сказал он, когда они вошли в серый мрак заповедника для пингвинов. Эти мускулистые и решительные маленькие создания рассекали воду, как быстроходные катера, пока школьники стояли среди рыбного зловония и наблюдали, приникая руками, носами и разинутыми ртами к стеклянной стене. Казалось неправомерным не учиться больше самой, иметь возможность днем пойти с мужчиной в зоопарк или в постель. Деннис и Жюль держались поодаль. Он стоял, опустив руки в карманы, и сказал:

– Моя бабушка Лу, папина мама, никогда не выходила из дома – и ее папа, похоже, тоже. Бывая у нее, мы всякий раз как будто попадали в страшную темную комнату, где никто толком не разговаривал. Бабушка никогда нас ничем не угощала. Только печеньем, которое называлось «венскими пальчиками».

– Помню такое печенье.

– Ну да, но у тебя оно вряд ли было все поломанное, как у нее. Мы усаживались с тарелкой сломанных «венских пальчиков» перед нами, и название всегда меня пугало, как будто это человеческие пальцы, пальцы евреев. У бабушки вечно сквозил бытовой антисемитизм: евреи то, евреи се. Но не беспокойся, тебе не придется с ней встречаться, она умерла. Когда заходило солнце, кто-нибудь включал самую крошечную настольную лампу. Я дождаться не мог, когда же мы уйдем! Но никогда не связывал ничего такого с собой. Или даже с папой, который и впрямь малообщительный. Я просто думал, что он меня не любит, но дело было не в этом. Он по сути не вылечился от депрессии, так мне сказал мой психиатр в больнице. Но никто в моей семье ничего подобного не признает. Они против терапии. Их смутило происшедшее со мной. По-моему, они считают, что в колледже я расклеился, а вот если бы остался дома и работал с братьями в магазине, был бы в полном порядке.

Тогда Жюль вскользь упомянула, что знает о психиатрической больнице Лэнгтона Халла по своим летним поездкам в лагерь; она видела в центре города знак, указывающий дорогу, где расположена лечебница. Он, в свою очередь, сказал, что тоже знает о «Лесном духе», видел указатель на дороге в окрестностях Белкнапа. По его словам, он представлял себе, каково было бы отправиться вместо больницы туда. Да, и он, как выяснилось, тоже ел черничный пирог, когда группа пациентов гуляла по городу с одной из медсестер.

– Девочка из моего вигвама в «Лесном духе» однажды назвала его вкус сексуальным, – сказала Жюль.

– Ух ты.

– Тогда я этого толком не понимала.

– Я понимаю. Больше никогда такой вкуснятины не ел, – Деннис посмотрел на нее, впервые за весь разговор заглянул ей в глаза и в странном тусклом свете, рядом с плавающими и переваливающимися пингвинами и завороженными детьми, нагло заявил:

– По-моему, ты такая же вкусная.

Она мягко улыбнулась, зарделась и отвернулась, но он взял ее за руку и поцеловал ладошку, прижав к губам. Потом опустил ее руку и сказал:

– На самом деле ты очень разная. Никогда таких не встречал, правда.

Жюль не знала, что сказать; нахлынувшее счастье лишило ее дара речи, и она промолчала. Они вместе вплотную приблизились к стеклянной стене, разглядывая пингвинов.

Деннис пережил депрессию, но больше он в нее не впадал; антидепрессант, который он принимал, был одним из так называемых ингибиторов МАО. «Как председатель Мао», – объяснил он ей в тот вечер после зоопарка, когда они сидели на раскладной кровати в ее квартире, которая была лишь немногим лучше его жилища.

– И каким же должен быть ингибитор МАО? – спросила она. – Угрозой капитализму?

Деннис вежливо улыбнулся, но выглядел серьезным, озабоченным. Он подал ужин, кое-что приготовленное собственноручно, «ничего особенного», предупредил он ее, не понимая еще, что сам этот жест покоряет. Он мог бы вытащить из этих своих мешков комья грязи, а она все равно была бы довольна. Раскладывая еду по полотенцу, наброшенному на ее кровать, он пояснил, что здесь только блюда и приправы, которые она, по его наблюдениям, ела раньше или хотя бы просто упоминала в числе своих любимых.

– На вечеринке у Изадоры ты была одной из тех, кто говорил, что любит кинзу, – сказал он. – Мне это запомнилось. Пришлось в два места сходить, чтобы ее найти. Парень в корейской лавке пытался всучить мне петрушку, но я стоял на своем.

Деннис и Жюль ели морковь и корешки сельдерея, макая их в соус с кинзой, который он приготовил, а потом теплые еще спагетти, которые он принес в пластиковом контейнере.

– А ты когда-нибудь готовишь? – спросил он.

– Нет, – смущенно ответила она. – Я вообще ничем таким не занимаюсь. Даже медицинскую страховку не оплатила.