Искусница
Шрифт:
Сариа очень серьезно относился к своей работе и в ранний час уже находился в комнате. Пролистывал книгу и перечитывал уставы. Услышав шаги, он поднял голову.
Хетта стояла в дверях, взволнованная и румяная. Она выглядела так молодо, что Сариа поначалу даже не узнал ее и строго нахмурился.
— Что тебе нужно здесь, милая? — спросил он.
— Я Хетта Таваци, — ответила женщина. — Могу ли я войти?
Сариа побледнел. Разумеется, он глубоко чтил семью Таваци — самый старый и наиболее уважаемый род ремесленников в Гоэбихоне. С тех пор, как Гампилы запятнали себя позорным предательством, открыв ворота города разбойникам, у Таваци больше не оставалось соперников. И ведь именно братья Таваци, Энел-младший и Готоб, пробрались на корабли пиратов и сожгли их. В пламени страшного пожара разбойники погибли почти все — и случилось это благодаря отваге Таваци. Храбрецы и отличные мастера. Как ни старался Сариа соблюдать объективность, перед этим семейством он трепетал.
Хетта Таваци сказала:
— Не задавай мне вопросов, Сариа. Я должна остаться в этой комнате одна. Мне потребуются книга уставов, клей, перо и чернила.
— Я счастлив предоставить вам все это, госпожа Таваци, но что вы собираетесь делать?
— Я просила не спрашивать, — напомнила она.
— Прошу меня простить, но я не могу… Ведь речь идет о книге уставов! — Сариа выглядел растерянным и несчастным. — Я не имею права! — в отчаянии воскликнул он.
Хетта прошипела:
— Слушай, ты, зеленщик! Я отправлю тебя обратно в лавку твоего отца — разбирать гнилые овощи, если ты сейчас же не уберешься отсюда и не позволишь мне сделать то, что я должна!
Угроза подействовала на Сариа противоположным образом.
Он вскинул голову:
— Вы не смеете разговаривать со мной как со своим слугой, госпожа Таваци. Я — хранитель уставов, и не имеет значения, кто мой отец. Вы извлекли меня из ничтожества, вы сделали меня уважаемым гражданином — ну так и уважайте собственное творение.
Хетта помолчала, переводя дыхание и пытаясь справиться с волнением. Наконец она произнесла:
— Послушай меня, Сариа. Произошло нечто. И я обязана записать это, а потом заклеить страницы.
— Зачем?
— Что — «зачем»?
— Зачем это записывать?
— Чтобы память о происшествии не истлела. А это произойдет, если я не сделаю запись немедленно!
— Зачем же тогда заклеивать страницы?
— Потому что никто не должен знать о том, что произошло.
— Зачем же записывать?
— Потому что оно на самом деле было.
— Но тогда для чего заклеивать? Правда на то и правда, чтобы ее узнали все.
— Некоторую правду лучше утаить.
— В таком случае, ее не стоит записывать.
— Она может потребоваться. В какой-то момент. Поэтому ее необходимо сохранить.
— Но в заклеенном виде, — подытожил Сариа.
— Именно, — кивнула Хетта и вытерла пот со лба. — Я рада, что ты меня понял.
— Теперь понял.
И он вышел из комнаты, оставив Хетту наедине с книгой уставов.
Она раскрыла чистые листы, взяла перо и начала писать.
Хетта Таваци записала все, что случилось.
И о насилии, учиненном над ее дочерью Иман.
И о Номуне, и о пиратах.
И о гибели Готоба.
И о смерти Иман.
И о вмешательстве Джурича Морана.
И о гобелене, который он создал.
А под конец — о нитке, которая была намотана на средний палец ее левой руки.
Закончив писать, Хетта Таваци аккуратно заклеила страницы по краю и сделала пометку: «читать только хранителю и соблюдать в тайне».
После этого она размотала с пальца нитку, сожгла ее на пламени свечки и с легкой душой отправилась домой — к мужу и милой дочери Иман, которая никогда не выйдет замуж по причине своего слабоумия.
— Теперь ты понимаешь? — обратился к Деянире Тиокан, пятнадцатый хранитель книги уставов.
Девушка кивнула.
— В вашем прекрасном, богатом и внешне благополучном городе имеется маленькая грязная тайна. Обычное дело, поверь. Любой капитал имеет в своей основе какое-нибудь гнусное преступление. И у любого американского миллионера найдется предок — австралийский каторжник, если не похуже. Ничего страшного.
— Ты немножко не то понимаешь, — Тиокан постучал пальцами по книге. — Скоро я перейду к практической стороне дела. Итак, мы имеем в городе весьма опасный артефакт.
— Дубину, с помощью которой можно заставить человека исчез… то есть, пропасть навеки? — спросила Деянира.
— При чем здесь дубина! — Тиокан поморщился. — Ее в любом случае здесь уже нет. И тебе лучше, чем кому-либо другому, известно, что забрал ее отсюда твой приятель, этот твой земляк, Авденаго… Ты совершенно тупая, Деянира, и меня это, честно говоря, угнетает… Все это время речь шла о гобелене. Ты ведь общалась с Джуричем Мораном и должна была научиться смотреть на мир его глазами.
— Лучше я буду смотреть на мир вашими глазами, господин Тиокан, — предложила Деянира. — Объясните мне, чего вы от меня хотите, и я попробую помочь.
Он прищурился.
— Ишь ты, хитрая да гордая! Попробует она мне помочь, надо же… Тут, боюсь, никто помочь не сможет… — И увял. — Разве что ты… Выкормыш Морана. Да, выкормыш Морана — то, что надо. Для того я и рассказал тебе историю гобелена и вражды между Гампилами и Таваци.
— Господ Таваци я знаю, — кивнула Деянира. — Их мастерские занимают целую улицу. А вот Гампилы…
Он выдержал долгую выразительную паузу.
— Мелкие ремесленники, — закончила за него Деянира. — Большая часть членов этой семьи так навсегда и застряла в подмастерьях. Нет ничего почтенного в том, чтобы называться Гампилами, — позорное клеймо предательства с их имени несмываемо. Им приходится платить гораздо более высокие подати, потому что вина их перед городом огромна и не окупится никакими деньгами. Я слышала об этом на собраниях гильдий, — прибавила Деянира скромно.