Искусство проклинать
Шрифт:
— Что такое Хоздравати, Мадина? Скажи мне…Пожалуйста…
— Подаренное Богом.
— Как?
— Скажи слово точно, со всеми интонациями.
Я пробую растянуть с придыханиями, как это делал Ашот, но голос не слушается. Выходит хриплый шёпот.
— Да, примерно, то же самое: Мне тебя Бог подарил.
Больно, Господи, как больно! Сердце хочет вырваться через горло и улететь! Но я не зареву. Мне нельзя сейчас реветь! Мы обе это знаем. Мы понимаем друг друга…
Я смотрю на Ашота в последний раз. Бескровное лицо, шелковистые волосы, ресницы — золотисто-бронзовыми полукружьями до самой щеки. Расправившиеся от страшной раны, разломившей позвоночник, плечи. Тонкие пальцы, которые я больше никогда не увижу за работой…Ашот, Ашот! Почему?
— Тина, нам пора…
Они повезут его в горы, и будут ехать много часов, до самого святилища, зратушти. Там его уложат так, чтобы хищные птицы расклевали мёртвую плоть, и только чистые кости смогут, наконец, обрести покой в священном колодце — могиле. Погребение ничуть не хуже других. И, если Бог един, он подарит нашему Ашоту рай, которого достойна его нежная мужественная душа.
— Да… Ещё минутку!.. — я перебираю в руках застывшие непослушные пальцы, целую холодный, спокойный лоб, и пытаюсь запомнить дорогое лицо. Я не запомню: главное, последнее — всегда размывается у меня в памяти…
— Ашот, прости. Прощай…
Ещё одним ангелом на небе станет больше. Зораастрийцы, православные, мусульмане — какая разница! Такое чудесное сердце будет одинаково открыто всем!
Ребята Маго стоят россыпью возле наших машин, а сам он, со следами недавнего гнева на точёном лице, сузив длинные вишнёвые глаза, в упор разглядывает Ильяса, нудно «вешающего ему лапшу на уши». Я не хочу ничего объяснять. Я сейчас не могу… Над Витькой возится вызванный из санатория врач. Я помню врача, но забыла фамилию. Он хороший специалист, я знаю. Всё обойдётся…
Ильяс понижает голос, и они с Маго оба смотрят в мою сторону. Я не хочу к ним подходить. Потом! Всё потом… Я шарю глазами по шоссе, и ищу Бабу Саню. Вот она, усталая, с серым осунувшимся лицом, непривычно сгорбившись, бредёт мимо вереницы машин. На лице одни глаза. Родные, синие.
— Тина! Тиночка! Девочка, как же долго я тебя ждала…
Она не плачет, не дрожит. Просто смотрит. Смотрит так, как будто у неё на плечах тяжесть всего мира.
— Ты жива… цела! Слава богу, Тина! Слава Богу!
— Баба Саня, как ты думаешь, что лучше: Алексей или Гавриил? Или, может, Богдан? Мне очень нравится, но Богдан — не каноническое имя…
Её взгляд становится тревожным, ищущим.
— Тина, что с тобой?
А мой малыш, наш дорогой мальчик, снова стучится в мир, заливая всё моё тело нежным, счастливым теплом.
Я прикладываю руку Бабы Сани к своему животу. Она вздрагивает от мягкого, упругого толчка и замирает…
— Тина! Девочка моя! Господи, Боже!
Над дорогой, с синеющего весеннего неба, проливается маревом солнечное тепло, и птицы кричат радостно, как это бывает после ненастья. По шоссе, переговариваясь, бродят изммотанные ожиданием водители. Из окон стоящего рядом Икаруса устало и сонно пялятся на нас пассажиры. Они видят перед собой двух обнявшихся женщин, пожилую и молодую, в помятой потрёпанной одежде, исцарапанных и разлохмаченных, рыдающих у всех на глазах, с просветлёнными счастливыми лицами.