Чтение онлайн

Интересно, почему он не ощущает свой триумф? Разве он не способен его чувствовать? Он сделал это в конце концов. Да, сделал, но какой ценой!

Жертвоприношение, старик, ты ведь мастер приносить жертвы. Никто не посмеет сказать, что Сатана Собственной Персоной не знает двух вещей: истории и теории жертвоприношений. В наше время обе они значат одно и то же.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд и поднял глаза. Сотрудник городской стражи [72] шел прямо к нему. Это был совсем молодой паренек с довольно туповатым выражением на рябом лице. Комбинезон цвета хаки, пилотка с красной звездой на голове и автомат «лабора» через плечо.

– Салют, комрад, – поздоровался с ним Левицкий.

Юноша пристально смотрел на него, и Левицкий ясно чувствовал исходящую от него ненависть. Что он значит, этот суровый взгляд? С чего бы? Противен запах перечной мяты? Или то, что он иностранец?

– Ваши документы, комрад.

Левицкий предъявил паспорт.

– Вы иностранец?

– Да, я представитель интернационала.

И в ту же секунду он понял, что пропал.

– Вы англичанин? Русский?

– Нет, комрад. Я поляк.

– А я думаю, что вы русский.

– Нет. Нет же, комрад. Да здравствует революция! Я поляк.

Тот сдернул пистолет с плеча и перекинул его вперед.

– Руки вверх! Вы русский, и я беру вас под стражу. Пройдемте.

Дуло автомата казалось большим, как церковный колокол.

Левицкий поднялся и вышел из-за стола. Юноша повел его через площадь.

Вполне возможно, что он имеет некоторые причины для того, чтобы испытывать ненависть к русским. А может быть, тут что-то другое – решил пофасонить новеньким блестящим оружием перед городскими девчонками.

По пути Левицкий сделал еще одно наблюдение. Содержание лозунгов, буквы которых жирно блестели на оштукатуренной стене в лучах яркого солнца, имело некоторую особенность, которой он не замечал в Барселоне. Он, как сумел, перевел их.

Они уже входили в помещение участка городской стражи. Вернее, в помещение, которое когда-то, возможно, и являлось участком городской стражи, а теперь было лишь безмерно запакощенной и замусоренной дырой, очевидно принадлежавшей Народному комитету порядка. Паренек ввел его в одну из камер маленького грязного домишки, окна которого выходили на площадь.

Им необходимо дождаться, как он объяснил, сержанта, который и займется Левицким. Старик приказал себе лечь и заснуть.

«Ты уже старый человек, комрад, тебе почти шестьдесят, – объяснял он себе. – Нужно выспаться. У тебя еще есть кое-какие дела. Сейчас нужно отдохнуть».

Как раз когда он так уговаривал себя, на площади показался какой-то автомобиль. Но не тот, которого он ожидал, и когда отворились дверцы, из него вышли два головореза испанца в накинутых на плечи шинелях, внимательно оглядели площадь и стукнули в окошко автомобиля. И тут из него появился комрад Болодин.

Левицкий отпрянул от окна. Настигли.

Когда эти бандиты направились к участку, он буквально упал на соломенный тюфяк, отвернулся к стенке и с головой накрылся одеялом. До его ушей донесся спор, который приехавшие завели со стражником. Он слышал, как они снова и снова повторяли слово «СВР». «Нет, – упрямо твердил свое мальчуган, – ФМЛИ», что означало, как знал Левицкий, Федерация молодых либертарианцев Иберии.

И упорно повторял, что он не станет их слушать, потому что они враги, явились в эту маленькую приморскую деревеньку отнять у людей их революцию.

– Sargento, [73] – твердил он. – Sargento.

Двое громил вернулись к автомобилю, и Левицкий услышал, как они на искаженном и едва понятном английском стали объяснять ситуацию Володину.

– Se~nor босс, этот прыщ говорит, что ничего не станет делать до прихода сержанта.

– Черт. Вы показали ему фото?

– Se~nor босс, но у этого типа пистолет. Это не шутки.

– Идиоты. Я бы приказал ему вас расстрелять.

– Извините, комрад босс.

– Не надо мне ваших «извините, комрад босс». Я не для того полночи мчался сюда из Таррагоны за этим старым козлом, чтобы слушать ваши извинения. Пошли вон отсюда. Дожидайтесь теперь этого сержанта.

Левицкий был потрясен. Исходя только из того, что он тогда, в Ла-Гранхе, расспрашивал о двух раненых англичанах, Болодин разгадал его замысел, навел справки в госпитале и теперь мчится в Каб де Салоу, пытаясь отыскать его следы, расспрашивая о нем и показывая фотографию из «Дойче шасцайтунг». Стоит ему только показать ее этому мальчишке…

Они прошли к кафе и заняли столик у тротуара. Левицкий видел, как Болодин поставил ноги на поребрик, достал из кармана яркую пачку сигарет, выудил оттуда одну и быстро закурил. Он и не подумал предложить закурить своим спутникам, которые сидели по обе стороны от него с нервной настороженностью телохранителей.

Левицкий бросил взгляд на часы. Почти половина десятого. Мальчик сказал, что сержант должен прийти в десять. Он огляделся, пытаясь найти способ выбраться отсюда. Ничего. В передней комнате сидел мальчик с пистолетом на коленях, уставившись взглядом прямо перед собой.

Еще одна запертая дверь. Как будто первого раза ему было недостаточно, так он решил играть дальше.

– Мальчик. Эй, мальчик. Подойди сюда.

Тот подхватил оружие и приблизился. Его блестящие выпуклые глаза смотрели с настороженностью существа, боящегося совершить ошибку. В слишком большой, не по размеру, форме. Еще счастье, что он здесь, а не где-нибудь в окопах или, схваченный фашистами, не стоит у стены в ожидании расстрела.

– Дуррути? – неожиданно спросил Левицкий, называя имя известного анархистского героя, в конце прошлого года убитого в бою под Мадридом, когда он вел в сражение отряд своих единомышленников.

Мальчик с подозрением посмотрел на него.

– S'i, Дуррути.

– !Viva Дуррути! – с неподдельным энтузиазмом вскричал Левицкий и выбросил вперед оба кулака в анархистском приветствии.

Он и в самом деле знавал Дуррути в Москве в 1935-м, когда тот жил в «Люксе». Человек этот был совершенно безнадежным мечтателем и фантазером, из тех неукротимых бродяг, которые могут оказаться героями на войне, но ни на что не годны в другое время. Эти анархисты все такие: вечно вынашивают бредовые планы отмены государства.