Чтение онлайн

— Мама, ты должна понимать, что произойдет, когда националисты войдут в Барселону.

— Хорошо, — ответила она. — Барселона.

— Что ты имеешь в виду?

Она молчала, и я повысил голос:

— Что ты имела в виду, когда говорила: «Хорошо, Барселона»?

Она снова похлопала меня по руке:

— Это будет не самое худшее. Не беспокойся. Я хочу, чтобы ты женился, Фелю.

Наш разговор продолжался в той же манере, контрапунктом. Она обсуждала похороны, на которые я не явился, и мою предполагаемую женитьбу, а я убеждал ее в необходимости отъезда из Барселоны. Говорил, как мы поплывем на пароходе и будем жить в Париже… Еще чуть-чуть, чувствовал я, и голова у меня взорвется.

— А тебе известно, — вдруг строго проговорила она, — что церковное бракосочетание объявлено в Каталонии противозаконным? Республиканцы зашли слишком далеко.

Я согласился, что это чересчур. Но что было не чересчур? Ни один режим не обходится без заблуждений и злоупотреблений. Разве она не помнит Первую республику своей молодости, о которой всегда рассказывала?

— Она была совсем другая, — сказала она горько. — Она была прекрасной.

Луиза уловила чуть заметное напряжение в ее голосе.

— Фелю, — сказала она, — мы остаемся.

Я поцеловал мать в лоб, умоляя ее не вставать. Прощаясь, Луиза обняла меня, затем нырнула в дом и вернулась с запыленной бутылкой в руке:

— Папин ликер. Это последняя.

В машине я открыл бутылку с жидкостью травяного цвета и протянул ее шоферу, объяснив, что это единственные чаевые, которые я могу себе позволить. На лице его вспыхнула улыбка, обнажившая редкие зубы. Он снял руку с колеса, взял бутылку и сделал большой глоток. Но тут же высунулся из окна и яростно сплюнул. Зря мы хранили его все эти годы. Ликер давно стал непригодным.

Одну виолончель я оставил в Сан-Рамоне, где она наверняка сгодилась кому-то на дрова, вторую — в Мадриде. Смычок был со мной, хотя я совсем не чувствовал себя счастливым.

Позднее авиация националистов будет бомбить Барселонскую гавань, не позволяя горожанам эвакуироваться морским путем. Тысячи беженцев устремятся в Пиренеи, чтобы пересечь границу в горах. Но я покинул родину раньше, и мое путешествие на пароходе из Барселоны в Марсель в апреле 1937 года прошло без приключений.

Поездом я добрался до Парижа, нашел испанское посольство и предложил свою помощь. В тот же день меня поселили в скромной квартире на улице Гранз-Огюстен и выдали небольшую ссуду. Моя студия грамзаписи, Reixos, имела отделение в Бельгии и задолжала мне некоторую сумму, хотя будущие доходы выглядели более чем сомнительно в связи с хаосом на испанском рынке и экономической войной в Европе. Мои банковские счета в Саламанке и Мериде по приказу националистов были заморожены.

На следующий день в дверях моей квартиры появилась женщина с косынкой на голове. Она принесла виолончель.

— Это виолончель моего брата. Не знаю, в порядке ли она. После смерти брата мы хранили ее в гардеробной.

— Я не уверен, что смогу купить ее у вас. — По правде говоря, я не был даже уверен, что смогу позволить себе что-либо сверх хлеба с сыром и запасного комплекта одежды.

— Зимой было слишком сухо. Наверное, ее следовало держать в более влажном месте. Но это хорошая виолончель, не сомневайтесь.

— Спасибо, но я не уверен, что…

— В посольстве мне сказали, что вам нужна виолончель.

Через час я снова был в посольстве. Я ведь спрашивал, чем я могу помочь, с неудовольствием сказал я, а пока получается, что это мне помогают, причем уже дважды. В это время из кабинета вышел человек с прилизанными волосами и в круглых очках в черной оправе. Он обнял меня и расцеловал в обе щеки и только затем представился: Макс Аюб, советник по культурным вопросам. Он узнал меня по фотографии на моих пластинках.

— Конечно, у нас есть для вас работа. — Его глаза сияли воодушевлением. — Надеюсь, ваши пальцы не утратили гибкости?

— Не утратили.

— В квартире не слишком холодно?

Я вспомнил о том, что чай, оставшийся на дне чашки, всего за несколько часов превратился в коричневый леденец. От холода у меня сводило руки, тем более что пришлось отрезать пальцы у единственной пары перчаток — иначе я не мог играть.

— Прекрасная квартира, спасибо, — поблагодарил я.

За обедом Аюб рассказал мне, что он и каталонский архитектор Хозеф Луис Серт заняты подготовкой испанского павильона для предстоящей Всемирной выставки, которая вскоре откроется у подножия Эйфелевой башни. Только по этой причине он, узнав о моем прибытии из Марселя, не нанес мне личного визита.

— Наш бюджет не идет ни в какое сравнение с бюджетами других стран. Но тем более мы нуждаемся в рекламе. Планировщики поставили павильоны Германии и Советского Союза напротив друг друга. Конечно специально. Советский павильон представляет собой трехэтажную башню с грозными стальными скульптурами гигантских рабочих. Германский павильон еще больше. Он украшен орлом, с презрительной усмешкой смотрящим вниз с карниза.

— А наш?

— У нас хороший павильон. — Он сделал паузу. — Невысокий, плоский, простой. Прямо в тени немецкого здания.

Официант принес наши отбивные. Аюб поднял брови, обнаружив в тарелке желтый соус, потыкал вилкой в мясо, попробовал его и удовлетворенно кивнул головой:

— Не такое хорошее, как в старые времена, но, безусловно, лучше, чем то, что едят в Бильбао.

— А что едят в Бильбао?

— В основном кошатину.

Он не заметил, что я, с трудом проглотив пару кусочков, отставил тарелку в сторону.

Аюб и Серт смогли получить только половину необходимых им строительных материалов.