Чтение онлайн

— На одно больше, чем у меня, но все равно красиво… Я бы с радостью увидел вас сегодня вечером.

— Я бы тоже с радостью увидела вас сегодня вечером, если бы у меня не было записи на радио, а вы не уезжали в Вену.

— Да, про Вену я как-то забыл.

— А я никогда не забываю про свои концерты, и мне поэтому трудно жить. Зачем вы едете в Вену?

— Мне нравится, когда стреляют.

— Хотите попрактиковаться в стрельбе?

— Позвольте, кстати, представиться: Ян Пальма, политический обозреватель нашего могучего правительственного официоза. Вот моя карточка, позвоните, если я оттуда вернусь, а?

Хаген неслышно вошел в комнату. Он вообще умел ходить неслышно и пружинисто, несмотря на свои девяносто килограммов. Пальма почувствовал в комнате второго человека лишь потому, что тонкий, жаркий и колючий луч солнца исчез с его века и в этом глазу наступила звенящая, зеленая темнота — так бывает после хорошего удара на ринге.

«У кого это был рассказ «Солнечный удар»? — подумал он. — Кажется, у кого-то из русских».

Он открыл глаза и увидел склоненное над собой лицо Хагена.

— Ну как? — спросил тот. — Легче?

— Несколько…

— Доктора мы, к сожалению, пригласить не можем… Пока что…

— Это как «пока что»? — спросил Пальма. — Вы пригласите доктора, когда надо будет зарегистрировать мою смерть?

— Ну, эту формальность соблюдают только в тюрьме, после приговора суда. Мы просто делаем контрольный выстрел за левое ухо.

— Почему именно за левое?

— Не знаю… Между прочим, я сам интересовался: отчего именно за левое? Экий вы цепкий, господин Пальма. Пойдемте, я покажу наше хозяйство. Подняться можете?

— Наверное.

— Ну, вот и прекрасно. Давайте руку…

Они вышли на маленькую галерею, окружавшую дом.

— Забор не обнесен колючей проволокой, но через эту мелкую металлическую сетку пропущен ток. У нас свой генератор. Убить не убьет, но шок будет сильный. Включаем днем, когда у нас только двое дежурных на территории. Ночью мы спускаем собак, и у нас дежурят четыре человека.

— Это вы к тому, чтобы я не думал о побеге?

— Мой долг хозяина — показать вам дом, где вы теперь живете.

— Но если мне этот дом не понравится, я же не смогу отсюда выйти…

— Приятно работать с латышами, — сказал Хаген. — Реакция на юмор у вас боксерская.

— И со многими латышами вы уже успели поработать?

— Вы спрашиваете не просто как журналист, но скорей как цепкий разведчик.

— Разве вы не знаете, что я — шеф латышской разведки?

Хаген рассмеялся:

— Я знаком с шефом латышской разведки, милый Пальма, да и не латышская разведка нас в настоящее время интересует.

— Какая же?

— Этот вопрос вам задаст Гейдрих в Берлине. Лично. Я здесь только провожу предварительный опрос. Так сказать, прелюд в стиле фа-мажор.

Пальма поморщился:

— Никогда не говорите «в стиле фа-мажор». Вас станут чураться, как верхогляда. Где, кстати, ваш мрачный коллега?

— Он будет работать с вами вечером. Когда я устану.

— Я что-то не очень понимаю: вы меня похитили?

— Похитили.

— И не отпустите?

— Ни в коем случае.

— Но ведь будет скандал, в котором вы не заинтересованы.

— Никакого скандала не будет. Машина-то ваша разбилась… Вот мы вас и похоронили — обезображенного.

— Я забыл ваше имя… Ха… Харен?

— Называйте просто «мой дорогой друг»…

— Хорошо, мой дорогой друг… Разбилась машина британской подданной Мэри-Глорин-Патриции ван Годен Пейдж. Моя машина в полной сохранности. А Мэри Пейдж ждет меня в условленном городе, и, если я там не появлюсь, она будет волноваться вместе с моими друзьями. — Пальма лениво поглядел на сильное лицо Хагена и осторожно притронулся пальцами к марлевой наклейке на лбу. — Так у нас условлено с друзьями…

«Может быть, я зря выложил ему это? — подумал он. — Или нет? Он растерялся. Значит, не зря. Посмотрим, как он будет вертеться дальше. Если я выиграл время, значит, я выиграл себя. А он растерялся. Это точно… А придумал я про Мэри хорошо. Обидно, что мы с ней об этом не сговорились на самом деле».

…За полчаса перед этим Штирлиц сказал Хагену:

— Приятель, возьмите его в оборот. Пусть он все расскажет про университет, и начните его мотать про Вену. Я в жару не могу работать. Я приеду к вечеру и подменю вас, если устанете. А нет, станем работать вместе. Вдвоем всегда сподручнее. Только чтобы все корректно, ясно?

— Хорошо, штурмбанфюрер.

— Скажите еще, «благодарю, штурмбанфюрер»… Вы что, с ума сошли?! Я ненавижу официальщину в отношениях между товарищами. И вообще стоит этого латыша записать за вами: вы организовали его похищение, вы его доставили сюда. Это ваш первый серьезный иностранец?

— В общем-то да.

— Ну и держите его за собой. Я пошлю рапорт о вашей работе.

— Спасибо… Я, право, не ожидал этого…

— Чего не ожидали?

— Ну… Такой щедрости, что ли…

— Какая там к черту щедрость, Хаген! Во-первых, жара, а во-вторых, вы еще с ним напрыгаетесь — он из крепких, да и, по-моему, Лерст напридумывал, бедняга. Я ведь не очень верил в его версию.

— Я убежден, что в Берлине с ним до конца разберутся.

— Конечно, разберутся. Когда будем отправлять?

— Вы же читали шифровку: там сказано — «в ближайшее время будет переправлен в Берлин».

— Да, верно. Верно, приятель. Ладно. Я двину в город — отдыхать, а вы с ним начинайте.

— Где вас найти в случае чего?

— А что может случиться? Ничего не может случиться. Ищите меня в отеле или в баре «Кордова».

С этим Штирлиц и уехал.

Когда Пальма сказал Хагену о своей договоренности с Мэри, тот понял, какую промашку он допустил, начав операцию с захоронением «Пальма, погибшего при автомобильной катастрофе», — лицо седому старикашке-жулику, мастерски воровавшему из карманов бумажники, изуродовали до полнейшей неузнаваемости, — но совсем забыл про машину латыша, которая стояла в отеле. Хаген, сдав Пальма на попечение своих помощников из охраны, немедленно начал обзванивать отель и бар «Кордову» в надежде найти Штирлица. Но его нигде не было. Штирлиц, естественно, не рассчитывал на звонок Хагена. Он знал честолюбие гауптштурмфюрера. Он был убежден, что Хаген счастлив, оставшись наедине с Яном. Штирлиц никак не мог предположить, что тот станет его разыскивать, — Хаген обожал допросы. Он вел их в провинциальной манере: с большими, многозначительными паузами и зловещими расхаживаниями за спиной арестованного, и Штирлицу было занятно наблюдать несколько мальчишеское самолюбование Хагена. «Видимо, в детстве его здорово лупили приятели, — как-то подумал Штирлиц. — Слабые люди очень дорожат правом стать сильными, которое не завоевано ими, а получено в подарок».