Чтение онлайн

Впрочем, стоять за дирижерским пультом, пусть даже в только тебе видимом пространстве, непросто. Потому что в голосе каждой скрипки волна творческой экспрессии переливается за рамки общего исполнения. На сольное выступление тянут Захар Прилепин, Лидия Сычева, Михаил Тарковский, Анатолий Байбородин. И, на мой взгляд, эти партии, неважно в какой они будут длительности, только усиливают полифонию звучания.

Сборник «Для тебя» предлагает только один рассказ Захара Прилепина «Грех». Это какая-то очень мягкая, с привкусом разлитого повсюду солнечного лугового аромата история взросления юноши. Хотя разве можно историю взросления вписать в краткое счастье деревенского лета? И все-таки, так и есть. В таинственных ночных скрипах половиц, в бабушкином хозяйственном беспокойстве, в жужжании луговых жуков и мареве наступающего полдня можно прислушаться и почувствовать движение сокрушительно новых, неизведанных сил. Готовящих к экскурсии в любовь, в желание, в томление и упоительную нежность. «Катя заливалась юным, ясным, сочным материнским смехом. Когда Захарка откусывал крепкое, с ветки снятое яблоко, ему казалось, что Катин смех выглядит как эта влажная, свежая, хрусткая белизна». Чтобы передать такое удивительное, столь сильно переживаемое юношеское состояние, нужно очень отчетливо его видеть перед собой. Проза Прилепина хороша этими практически зримыми образами, воплощенными на бумаге. Это как чеховский рисунок, четко очерченный, внешне спокойный, но под каждым грифельным слоем ощущаешь, как пульсирует жилка набирающего силу чувства.

Еще один известный прозаик — Лидия Сычева — представлена в сборнике малой прозой: рассказами «В начале жизни», «На Белорусской площади», «Три власти». Рассказы, как известно, одна из самых сложных литературных форм, хотя бы потому, что за малым объемом должно скрываться большое содержание. К сожалению, многие современные авторы об этом принципе или не помнят, или не знают, и очень часто рассказ превращается в нечто, не имеющее ни формы, ни содержания. Как если бы горе-самоделкиным задумывался оригинальный кувшин, а на деле получалась стеклянная баночка, предназначенная исключительно для сдачи анализов.

Лидия Сычева — мастер рассказа, где мастер сродни художнику, а не прилежному ремесленнику. Ей доступны смелые и умные манипуляции словом и смыслом, которые делают любое ее произведение незабываемым. В частности, чист, емок рассказ «В начале жизни». История, каких, в сущности, много. Каждый из нас когда-то был в начале пути, рос, постигал добро и зло, был непохожим на других, переживал из-за этого, верил, разочаровывался и снова верил. И поэтому история деревенской девочки Ульяны, поднимающейся по ступенькам своей неповторимой, уникальной жизни, созвучна каждому и все же отлична от жизни каждого. Но в том и заслуга мастера: услышать эти созвучия, соединить их с партитурой белого листа и заставить откликнуться на эту узнанную музыку сердце читателя. Прислушайтесь, возможно, в стуке колес отъезжающего поезда для кого-то сладостным воспоминанием станут эти строки: «А за окном поезда проносились милые и приветливые полустанки; зеркала луж — ночью здесь был дождь — задорно пускали зайцев. Березовые листья ажурно забирали солнечный свет, мягкие тени ложились от куп кустов. День был наполнен травой, росой, гладью пересеченной реки, лесом, солнцем, движением. И все это вместе утешало и обещало — нет, еще не все потеряно, еще что-то можно изменить, исправить, и молодое, здоровое сердце Ульяны стучало радостно и жарко…».

Следующий солист, которого, думается, с затаенным дыханием мог бы слушать наш слушатель-читатель, Михаил Тарковский с повестью «Енисей, отпусти!». Почти невероятный магнетизм языка ощущается с первых же страниц произведения. «Алмазный снег», «бледно-рыжая взвесь солнца», «синева в воздухе то прозрачна, то шершавая, с седым песочком, но всегда обложная и затухает лишь на ночь», «кожа, как заготовка, доспевает смуглостью» — волей-неволей, вчитываясь, впитывая созданные образы, испытываешь эффект погружения в прозу. И в этой вязкой, но животворной массе ломаются какие-то внутренние барьеры, и открываются доселе непонятные, а теперь такие необходимые, нужные истины. Велика видно природная красота Сибири, что выливается она из своих территориальных границ, вникает, пропитывает насквозь человека и наделяет его способностью передавать накопленное миру. «Все главное протекало в этой тайге. Здесь сколачивал он окалину людских отношений, выстаивал взвесь событий до зимней ясности, здесь тосковал по дому, маялся разладом с Людой, виной перед сыном и здесь горел любовью, когда появилась в его жизни Наталья. Мысы с камнями хранили каждую складку его лица, а теперь, намолчавшись, заговорили без спросу. И едва напомнил ствол лиственницы изгиб женского тела, как душа с легкой послушностью пустилась в путь, волоча Прокопича по старицам прошлого. К вечеру обострились запахи дыма, тайги, горькой травы на жухлых берегах, и отверзлось, насколько он привязан к этому миру и насколько велика ноша этой привязи».

Бесхитростная вроде история бесхитростного мужика Прокопича, которого не отпустила тайга, не отпустил Енисей, но так хорошо, так славно она рассказана, с такими ненавязчивыми философскими грустью и пониманием, что после прочтения повести вздрагиваешь от ослепительного до рези в глазах желания. Вернуться в убитую городами сопричастность мирозданию, в радость и боль настоящего бытия, в не жизнеподобной комы, вернуться к себе.

Соло Анатолия Байбородина, исполненное повестью «Счастье — дождь да ненастье…», можно было бы назвать «песнью маме». Признаться, много уже читано посвящений, воспоминаний и прочих жанровых зарисовок, где запечатлевался бы образ родного человека. Но очень редко попадается в руки произведение, где бы с таким щемящим чувством любви был выписан образ матери. Не в укор, а в признание автору, всякое движение материнского сердца подмечено и описано им с поистине женскими интуицией и теплом. «И все моросил и моросил нудный дождь, и поминались малому материны слова: наше счастье… дождь да ненастье. Когда проселочная дорога свернула к речному броду, Ванюшка обернулся и сквозь наволочь слез, сквозь морок увидел — чернеет смельчавшая, одинокая мать, прижимая к себе Веру, — хотел было спрыгнуть с телеги и бежать к матери, но сдержался и, побаиваясь отца, беззвучно заплакал.

От реки Уды телега поползла крутым взъемом-тягуном, и у самого перевала Ванюшка снова оглянулся, прощаясь с таежной вольницей, — осиротело и печально жалась к нависающему сосновому хребту лесничья изба, где осталась мать о чадах в разлуке денно и нощно горевать». «Мать же занемеет вдруг, стоит, как вкопанная, смотрит им вслед отпахнутыми и остекляневшими глазами; смотрит печально, хотя не может понять, в чем же причина нежданной-негаданной печали. Впрочем, на самом донышке сути зреет предчувствие, что все вдруг померкнет и не станет ни леса, ни ягодника, ни ребятишек, беспечно скачущих впереди нее. Вроде, опять же, и понимает, что пустое надумала, но сразу не может освободиться от неведомо откуда навязанной ей цепкой печали. Спасается молитвой. Шепчет: — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради пречитыя Твоея Матери, и всех святых, помилуй нас…».

Нам всем знакома поэтика прозрения, мучительная тоска позднего покаяния и горькая радость последнего обретения. Это трудно выразить. Фактически невозможно. Это проживается каждым в оправданном одиночестве. Но у автора повести «Счастье — дождь да ненастье…» вышло подключить к своему талантливому соло аккомпанемент слушательских эмоций. В этом исполнении музыка повести получилась тонкой и пронзительно-нежной.

О хороших произведениях всегда хочется говорить много и долго. Они того заслуживают. Но в случае со сборником «Для тебя», наоборот, хочется прервать словопоток. Потому что он кажется лишним и мешающим звучащему оркестру. В музыку хочется вслушаться, уловить то тут, то там вспыхивающие голосовые императивы. И помолчать. Ведь хорошее исполнение слушают молча.

Лирическое

Мне нравится дождливое утро. Прохладные круглые капли задерживаются на кончиках листьев, словно замирая от удовольствия перед предстоящим полетом. Потом срываются вниз. Стремительно и смело. Целой россыпью. А липовый лист уже подставляет трамплин для новой влаги.

Дождь все не перестает. Залиты водой скамейки, канавы, окна. К тротуарам жмутся лужи. Какая-то женщина, возвращаясь с рынка, катит позади себя тележку. Из огромной сумки торчат перышки зеленого лука. Зонта у нее нет, поэтому с волос, с носа, губ стекает непрерывно влага. Женщина немного приостанавливается, чтобы спросить у меня, который час. Пока отгибаю рукав, нас обдает веером воды пролетающий мимо автомобиль. Моя куртка и плащ женщины покрываются крупной грязной рябью. Молча смотрим машине вслед. Давно привыкнув к сочным ругательствам вдогонку, жду того же от случайной прохожей. Но женщина, лишь покачав головой, проходит мимо.

Вознаградить себя за перенесенное оскорбление можно в привокзальном буфете. Сдобной булочкой и стаканчиком кофе. Здесь тепло и тихо. Только звякают ложки да слышен изредка заспанный голос буфетчицы. Дуя на горячий напиток, вдруг замечаю за соседним столиком девушку и мужчину. Ему на вид давно за сорок. Ей — ближе к тридцати. Он строго одет, чисто выбрит, аккуратно подстрижен. Черты лица жестки, но приятны. Девушка… Я вдруг понимаю, что не могу оторвать от нее взгляда. Какой формы и длины ее нос или рот, мне совершенно все равно. Необыкновенно другое: выражение глаз. Они влюблены! С каким-то непередаваемым упоением они рассматривают друг друга, замечая и любуясь каждой новой деталью. Открытия происходят ежесекундно. Стоит ей на мгновение опустить ресницы, как в облике мужчины происходит перемена. И она тоже с жадностью, с восторгом вчитывается вновь в его лицо.

Я давно не видела такой поглощенности чувством, такой искренности и бесстрашия обнаружить эту искренность. Я забываю про сдобную булочку и с неменьшей зачарованностью вглядываюсь в мужчину. И какое изумительное перерождение предстает моим глазам! От полноты ее чувств, от избытка ее нежности он становится интересен сам себе, значим и необычен для окружающих. Тон его речи делается глуше, мягче. Все чаще появляется улыбка.

Девушка за время беседы не произносит ни слова, но мне кажется, я слышу, как ласковы и глубоки ее внутренние восклицания. Как часты в них те неповторимые нотки, что узнаваемы лишь посвященными.