Чтение онлайн

Если бы он был человеком, я бы сказал — это гениальный творец, который совершенно не знает, что делать со своим даром, но который осознает только свою гениальность, приравнивая ее к правоте. Он делает кучу ошибок, которые приводят к гибели его творений, он от этого тяжко страдает, но тем не менее не желает или не может осознать СВОИХ ошибок, по большей части списывая свои беды на других. Поведение обиженного ребенка.

Но как бы ни был виноват ребенок, его все равно жаль и хочется приласкать, утешить. Так и здесь. Мне все время кажется, что его ученики гораздо взрослее его, поскольку жалеют не себя — а его.

Вероятно, Мелькор умел привлекать к себе. Все-таки он Вала, потому от него должно было исходить некое чародейское обаяние. Недаром все так сразу преклоняют перед ним колени и просят принять их к себе. Причем чуть ли не умоляют — им страшно потерять его.

Конечно, Книга не способна передать это обаяние. Даже описываемые чувства к нему, пусть и яркие, и сильные вплоть до страстности и надрыва, во многом кажутся надуманными. Такого не передать пером. Недаром я, «читая между строк», вижу огромное количество несообразностей, из которых я делаю весьма нелицеприятные для Мелькора выводы. И вот что я могу сказать — либо он вправду был слишком наивен и так увлечен творением, что даже не замечал и не понимал, что разрушает ту самую дорогую ему Арду, либо он был утонченным лицемером, который прекрасно играл на чувствах других. Ведь правда — всю грязную работу он оставил Гортхауэру, принял его жертву. Он же постоянно остается чистеньким, что бы ни сделал! Другие либо винят себя за это, либо оправдывают его вопреки очевидному. Нет, этого невозможно понять, если не ощутить этого обаяния.

То есть получается, что Мелькор воздействовал только на чувства! Но кто же может вот так подействовать на чувства человека сейчас?

Кто обратил Борондира в эту веру?

Он не отвечает на это вопрос. Упорно молчит. Хотя именно это убедило бы меня сильнее всего.

Я предпочитаю считать Мелькора все же наивным, чем лицемером.

И все же, что правильнее — верить в бога или верить богу?

Сделав для себя этот вывод — что кто-то повлиял на чувства Борондира, перевернул все его прежние понятия, — я читал Книгу спокойно. Это изложение тех, кто верил Мелькору, — ну что ж, это их мнение, а это мое мнение. Мои чувства и понятия остаются прежними, хотя я и не могу не признать теперь очень многого — и существования Эльфов Тьмы, и того, что люди могли сражаться за Мелькора не из-за страха и алчности, а из чистой преданности, веры и любви. Но, видимо, мое спокойствие не могло обмануть меня же самого. Слишком задело. За живое задело.

Я все могу понять. Но это не значит, что я все приму.

Есть все же в душе некий стержень, некий предел, далее которого я отступать не стану.

…Это были Три Великие Повести Эльдар и Эдайн, как их принято теперь называть. Повесть об Аэгноре и Андрет, о Берене и Лютиэн, о Хурине Стойком. Только — иные. Слишком иные, чтобы я мог спокойно их прочесть. Те же события — но совершенно иной смысл. Совершенно иной…

И еще — там был краткий рассказ о поединке Моргота и Финголфина. В детстве это была моя самая любимая повесть. И я тайно воображал себе, как я вдруг оказываюсь там, как я тайком мчусь следом за Верховным королем эльдар, как спасаю его, а сам погибаю.

Детство прошло. И теперь я совсем по-другому читал эту повесть. Теперь она для меня еще дороже. Еще глубже и горестнее. И потому то, что здесь написано, — неприемлемо для меня.

Даже если это — правда.

Но я не верю в ТАКУЮ правду.

Это — святое.

…Нет, я спокоен.

Чтобы привести в порядок свои разбушевавшиеся чувства, я принялся, как всегда, раскладывать все по полочкам.

Синдарин, пергамент, занудный почерк ученого мужа, старательно и тщательно записывающего то, что должно быть сохранено. Четкий и безликий почерк.

Я думаю, записаны эти повести были в таком виде все же уже в Нуменоре. Причем в довольно позднее время, когда истории прошлого стали как бы противовесом страшному «сегодня». Когда благословленные Светом короли творили неправду, чудовищную неправду. В то время древность стала чуть ли не золотым веком, когда жили истинные герои и истинные короли. А Тьма — противовесом искаженному Свету…

Я спокоен.

Да, назгул меня побери, я спокоен!

Чтоб все провалилось вместе с этой Книгой!

НАРН ИН-АЭГНОР — ПОВЕСТЬ О ЯРОМ ПЛАМЕНИ

— Брат!

Его пришлось окликнуть еще раз, прежде чем он оторвал взгляд от уже пустого серебряного кубка.

— Айканаро, о чем ты опять задумался? Ты что, не слушаешь меня?

— Нет, почему же, — неспешно ответил князь, медленно поднимая звездно-ясные глаза. — Я все слышал. И думал я именно о твоих словах, государь и брат мой.

— И что ты скажешь?

— Только то, что ты прав. Равно как и государь наш Ингол-до-финве. Моргот уже зализал раны, и затишье отнюдь не знак слабости. Он явно готовит удар. Нам, в Дортонионе, это видно лучше, чем кому-либо другому. Воздух тяжел от надвигающейся беды, и тени длинны. И трижды ты прав в том, что мы должны объединиться и нанести удар первыми. У нас достанет сил — было бы единство.

— Его-то и недостает… Но, может, все-таки мне удастся убедить сородичей. — Финрод тяжело и мрачно произнес это слово. — Людей мне уговаривать не приходится — они готовы биться.

— Может, и удастся. Кто не знает силы слова златогласого и златоустого Финарато! — Айканаро слегка усмехнулся — что-то болезненно-горькое таилось за этой усмешкой.

— Я чем-то обидел тебя, брат?

— Нет, государь. Я просто говорю, что ты умеешь убеждать. Только это.

Повисло неловкое молчание. Владыка Нарготронда долго смотрел на своего младшего брата. Он и Ангарато — младшие — были любимцами всей семьи. Даже сейчас Финрод думал о нем с потаенным сочувствием старшего — как о мальчике. Мальчик…

Высок, как и все в роду Арафинве. Широкоплеч, а в поясе узок и гибок, словно девушка. Как-то сестрица Нэрвен шутки ради опоясала его своим пояском — так сошелся. Мальчишка зарделся и убежал… Мальчишка… Недаром ему дали огненное имя. Брови Феанаро — почти сходящиеся к переносице, словно знак злого рока. И огненно-золотые волосы, длинные, ниже плеч, — негаснущий огонь Золотого Древа Арафинве. Весь стремителен и порывист как пламя на ветру, — и резкость движений, и ранящая острота длинных ресниц, и — как молния — удар взгляда сияющих глаз. И совсем не юношеский, твердо сжатый рот с горькими складками в углах губ.

— Так и не можешь не вспоминать? Не можешь простить? — тихо спросил Финрод.

Снова — всплеск звездного пламени из-под черных ресниц:

— Что и кому мне прощать? Не вспоминать… Я Эльда, брат. А мы лишены милости забвения. И не тебе рассказывать об этом.

Финрод отвел глаза, стиснув зубы. Больно бьет… Наверное, из-за своей боли не видит, что делает. Страшное, горькое воспоминание — эти спокойные глаза, прекраснее которых нет ничего на свете. Этот чарующе-бесстрастный голос… «Я не нарушу воли Короля. Я не могу уйти. Но у ног Его буду молить о милости к изгнанникам. Прощай, Финарато…» Прощай, Амариэ. Прощай… Он тряхнул головой: