Исповедь
Шрифт:
– Вам нужно помолиться или у вас там назначена встреча?
– деловито осведомилась Сьюзен.
– Мне надо помолиться, - жестко ответил Василий Иванович.
– В Вашингтоне два православных храма: один греческий, другой русский.
– В русский.
– О, там служит известный священник Виктор Потапов. Он часто выступает по "Голосу Америки". Вы не слышали никогда его выступлений?
– У меня, слава Богу, нет в доме радио.
Храм оказался в честь Иоанна Предтечи. У Васи не было ни копейки американских денег, и Сьюзен купила Василию Ивановичу пять свечек. Он хотел поставить еще три, однако не стал унижаться и просить еще, пользуясь правилом военнопленных: кормить корми, поскольку обязан, а клянчить у тебя подачки - уволь!
Церковь была уютная, маленькая, домашняя, и если бы не звездно-полосатый флаг, торчавший у окна слева от Алтарных врат, то вполне могло показаться, что он дома.
Пахнуло чем-то родным, домашним. Пожилая женщина продавала свечки и иконки, и Вася не преминул обратиться к ней.
– Здравствуйте!
– сказал он женщине.
Женщина посмотрела на Васю почти с испугом, а потом сказала ему тихо:
– Пойдемте!
– и отвела его в закуток, служившим подсобным помещением для ее свечной лавки.
Вася продолжал еще по инерции глупо улыбаться, хотя и не мог понять причину испуга служительницы или, по крайней мере, ее настороженности.
– У вас какие-то проблемы?
– тихо спросила женщина. В ее глазах по-прежнему читались усталость и беспокойство.
Вася на мгновение задумался, какие у него в Америке проблемы, и ясно осознал, что решительно никаких, разве что американцы опостылели.
Надоели они ему с самого первого дня, когда его, простуженного и с температурой, сразу же после четырнадцатичасового перелета с континента на континент повели в "Америкен Эрвайвс", где тощий, словно ржавая селедка, полисмен, изрядно смахивающий на робота, тыкал указкой в витрину, в которой была выставлена "сама" "Декларация независимости" 1776 года, знания которой Вася по долгу службы требовал от своих оперов, околоточных и гаишников.
– Да пошел ты со своей декларацией!
– сказал негромко по-русски Вася, которому в данный момент хотелось лишь одного: вернуться домой, опрокинуть стакан водки с перцем и залечь в шерстяных носках под пуховое одеяло. А тут приходилось торчать в очередном вашингтонском музее и выслушивать то, чему он учил сам.
– У меня никаких проблем, - сказал Вася, - я помолиться пришел. Я из России, и мне очень захотелось поговорить с русским человеком, по родной речи соскучился.
Женщина внимательно посмотрела на него, и Васе показалось, что глаза ее увлажнились.
– Надеюсь, я не доставил вам никакого неудобства?
– спросил он.
– Нет, что вы, что вы! Господь с вами!
– служительница замахала ладошками.
– Просто к нам в храм все время с разными проблемами люди идут...
– И много народу ходит?
– Много.
– И все русские?
– Да, в основном русские, но не только... А чем мы им в сущности можем помочь?
"Действительно", - подумал Вася, давно привыкший к русской нищете, но не сказал ничего и лишь пожал плечами.
Народу в храме было немного. Впрочем, день был будничный, и богослужения в этот вечер в храме не намечалось. Седенький высокий старичок-американец мило, коверкая церковнославянские слова, дочитывал первый час. Видавший виды серый костюм, дужка очков перевязана изоляционной лентой - таких пенсионеров в Москве - бездна.
"Боже вечный и Царю всякого создания, сподобивый мя даже в час сей доспети, прости ми грехи, яже сотворих в сей день делом, словом и помышлением, и очисти, Господи, смиренную мою душу от всякия скверны плоти и духа. И даждь ми, Господи, в нощи сей сон прейти в мире..." - раздавался в мерцающей полутьме голос старичка, читавшего молитвы на сон грядущий.
Рядом с ним стояла, подвязавшись по-русски платочком негритянка, лет тридцати пяти с двумя малышами приблизительно пяти и семи лет, с любопытством разглядывавшими иконы и настенную роспись храма. Время от времени негритянка сосредоточенно крестилась и била земные поклоны. Детишки ее тоже крестились, но не вполне умело.
..."Иисусе, добрый Пастырю твоих овец, не предаждь мене крамоле змиине, и желанию сатанину не остави мене, яко семя тли во мне есть…"
Неожиданно негритянка обернулась. Ее взгляд встретился с Васиным. Вася улыбнулся, и негритянка расплылась в своей белозубой улыбке и поклонилась ему. Вася, насколько ему позволял рассыпчатый живот, согнулся в три погибели.
– Вот уж не думал, что американцы в наш храм ходят, - сказал умиленный Вася. Слово "наш" выпелось у него совершенно естественно.
– Ой, да что вы!
– радостно зашептала женщина.
– К нам много народу ходит. И, верите ли, в основном-то американцы. Ну и русские, конечно. Нравится им у нас. Душа, говорят, отдыхает. Вот этот мужчина - это наш чтец. У него жена русская. Негритянка эта с детишками - на клиросе поет. Все при деле. Вы надолго в храм? А то, может, подождете? Отец Герман вот-вот должен подойти, исповедовать будет. Вам-то дорога дальняя предстоит: исповедались бы на всякий случай!
– она перекрестилась.
– Да-да, конечно!
– радостно засуетился Вася. Сейчас только вожатого своего предупрежу.
Он подошел к Сьюзен.
– Мне срочно надо исповедаться!
– тоном, не терпящим возражений, произнес Вася и, к своему удивлению, прочел в её глазах понимание и нечто, отдаленно напоминающее сочувствие и испуг.
– Конечно-конечно, - зачастила она, почти извиняясь, - я не тороплюсь.
Вася вернулся к женщине:
– Ну вот, все и уладилось! Простите, я не знаю вашего имени-отчества...
– Татьяна Юрьевна.
– А я - Вася.
– А по отчеству?
– Иванович. Василий Иванович, Как Чапаев.
Татьяна Юрьевна слабо улыбнулась:
– А вы, Василий Иванович, с чем в Америку пожаловали, если не секрет, конечно?
– Да вот пригласили лекции читать, но, как я теперь понимаю, больше для мебели. Без денег, за харч. Я бы и не поехал, да мать говорит, поезжай, мол, Вася, когда еще в Америку съездить удастся. В общем, почти насильно меня выпихнула. Я же неподъемный: лягу на диван и работаю себе потихоньку. Но если честно, тут не все чисто было. Приглашение мне прислали аж от самого Джимми Картера. Только он меня не знал, и я б его век не знал...