Испытания
Шрифт:
— Взяли, значит, деревню, — услышал Мишка знакомый глухой голос и сделал усилие, чтобы повернуться, но боль резанула с новой силой, и он застонал…
— Не ворочайся, лежи. Куда тебя, Бородин?
— Ноги, — простонал Мишка.
— Сильно?
— Не знаю.
— Срастутся небось. — Командир говорил тихо, так что было слышно с трудом. — И меня, кажется, в ноги… — Он со свистом закашлялся, что-то забулькало у него в горле.
Мишка испугался и закричал, содрогаясь от боли, отдававшейся в ногах:
— А-а-а! Санитары!
— Не ори зря… Еще бой идет, слышишь? — Командир говорил медленно. — Потом пойдут здесь собирать. Услышишь, когда подойдут поближе, тогда и крикнешь. Чтоб наверняка. А так голос сорвешь, а подойдут — крикнуть не сможешь или выключишься. Война, дело такое — расчет нужен. А то пропадешь без пользы.
Какое-то спокойствие, даже усмешка слышались в замирающих словах командира, и Мишке будто бы стало легче. И еще что-то уравнивало их под этой облачной шугой и плоским белесым солнцем, слепо смотревшим в воронку. И Мишка стал называть командира на «ты».
— Что ж ты такой расчетливый, а штрафниками пошел командовать? И ранен вот…
— Тут расчет один…
— Заставили? — Мишка снова сделал попытку повернуться и снова задохнулся от боли, но уже не застонал.
— Приказали. Станешь командиром — поймешь… Держись за армию. Жив останешься, она не даст свихнуться. Может, генералом будешь.
— Я-то?
— Ты. Если голова будет и не струсишь.
На Мишку сходил какой-то покой, сонливость. Уже не хотелось ничего — только лежать, закрыв глаза, и чтобы белое солнце просвечивало веки…
— Папа, папа! Пойдем танцевать, — дочь склонилась над полковником.
И снова Михаил Александрович увидел молодые лица, услышал музыку и смех.
— Какой я танцор, Ленка, уволь…
Дочь отошла, потершись щекой о его голову.
За столом было пусто, все стояли или танцевали, клубы сигаретного дыма колыхались вокруг плафона — не помогало распахнутое окно.
Михаил Александрович чувствовал себя каким-то размякшим, усталым от этих неожиданных воспоминаний, но они цепко держали его. И когда он смотрел на танцующих, то чувствовал, что смотрит из прошлого и примеряет к ним свою военную судьбу.
«Им было бы очень трудно. Хорошо бы, им не пришлось, как нам, — думал полковник. — Они для мира, для свадеб…»
Он потянулся к бутылке, в которой еще оставалось вино, — выпить было необходимо. Он медленно пил, смотрел на улыбчивые, чуть хмельные лица, и в нем нарастала тревога.
Как они будут без нас? Как они молоды!..
Кто-то крикнул, что нужно выпить еще. Магнитофон умолк. Окружили стол, налили, стоя чокнулись разнокалиберной посудой. И тут в руках у темноволосого парня появилась гитара. Все притихли. Парень надел шнурок гитары на шею поставил ногу на край табуретки и, глядя вниз, в пол, заиграл.
Полковник отошел к раскрытому окну, курил, всматривался в вечерние огни. И вдруг песня толкнула в спину. Он даже не понял, что с ним. Пальцы до боли сжали подоконник, упала папироса с перекушенным мундштуком…
Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей, Не в землю нашу полегли когда-то, А превратились в белых журавлей. Они до сей поры с времен тех дальних Летят и подают нам голоса — Не потому ль так часто и печально Мы замолкаем, глядя в небеса?Молодой голос пел сдержанно, буднично выговаривая слова.
Летит, летит по небу клин усталый, Летит в тумане на исходе дня. И в том строю есть промежуток малый — Быть может, это место для меня. Настанет день, и с журавлиной стаей Я полечу в такой же сизой мгле, Из-под небес по-птичьи окликая Всех вас, кого оставил на земле.Полковник чувствовал, как ясная, чистая боль входит в него. И с этой болью рождается большее, нежели счастье, — большое спокойствие.
И в высоком, мглисто облачном небе чудилась ему летящая станица больших выносливых птиц.
Проклятие богов
Рассказ
Мне нужно на кого-нибудь молиться…
Рыба скучала. Она стояла под кустиком перистой водяной травы, тихо шевеля красными плавниками, и пучила глаза.
Он сидел на диване и смотрел в аквариум. Бледные стебли растений неподвижно тянулись в подсвеченной рефлектором воде, поблескивали крупные зерна песка, леденцово лоснилась галька.
Он сидел на диване и ни о чем не думал. Глаза его то останавливались на какой-нибудь красной витой улитке, уснувшей на стебельке, то охватывали весь аквариум, любопытную и чуждую среду, где иное время, иные законы и — никакой морали.
Какая уж там мораль, думал он, если одна вода, песок да камешки, ну, травка еще — фотосинтез. Такая вещь не может быть хорошей или плохой, она вне морали… Вот выкинуть этот аквариум в окно, это аморально, сунуть в него голову и не вынимать, пока не захлебнешься, тоже аморально. Хотя для кого как. Вот она скажет, что очень даже морально, потому что я все равно — никчемный человек, эгоист и рохля… А у рыб тоже моногамия? И как у них разрешаются имущественные отношения? Или… «по данному вопросу стороны взаимных претензий не имеют…»
Он достал сигарету, но забыл зажечь ее. Весь он был заполнен тяжелой пустой сосредоточенностью, и мысли отчужденно покачивались на поверхности сознания, а глубже была пустота: ни шороха, ни искры.
Впрочем, он не испытывал горечи.
С женой они разошлись полгода назад к обоюдному удовлетворению. Недолго жили вместе и не успели еще привязаться друг к другу, не приобрели разных, на вид пустяковых, привычек, от которых потом бывает так трудно отрешиться, разные мелочи еще не успели сковать их между собой. А сегодня был суд, который юридически утвердил их разъединенность. Он и его жена ждали этого суда, как пассажиры купированного вагона ждут конечной станции, которая положит предел их случайным отношениям, разведет, чтобы уже никогда не столкнуть.