Чтение онлайн

— Раз не должны, то и не говорите. — Воительница оставалась прежней, холодной и неприступной. — Ответьте на вопрос.

— Мы так и будем говорить здесь? На виду у всех?

— Мне здесь нравится больше. Как и моему единорогу.

— Хорошо. — Маг развел руками. — Я… не хочу врать. Иду к Поэтическому Меду.

Наездница откинулась в седле, тонкие пальцы сжались на изумрудном эфесе.

— К Поэтическому Меду… — процедила она сквозь зубы. — Как же, наслышана. Легенда старая, красивая, нечего сказать. Живет где-то в горах некий великан, имя его в разных версиях варьируется. В тайной кладовой хранит он Мед Поэзии, и кто сумеет добраться до него и сделать хоть глоток — тот станет величайшим из поэтов. Гм… в вашем случае — понимаю, вполне понимаю. Бездарность — она всегда бездарность. Вы пишете очень плохие книги, господин сочинитель. Те, что «любовь-морковь», для труппы Сакки.

Ким глубоко вдохнул и выдохнул.

— Те, что для «знатоков и ценителей» — не лучше, — безжалостно продолжала воительница, — что ставит баронесса Шатиньи.

Маг ответил не сразу.

— Да, есть неудачные, — выдохнув, признался он, стараясь не выказать обиды. — Или, скажем лучше, неважные. Зато удается сделать кое-что другое. «Переломанные кости», например. Или «Смерть считать не умеет». На сцене не ставились, к постановке не предлагались. Распространяются в списках. Ценимы многими искушенными читателями. Да и вы тоже…

— Этого мы касаться не станем, — отрезала всадница. — Значит, собрались за Поэтическим Медом… что ж, уложения Совета сему не препятствуют. Однако хранение души оного болотника… кстати, он там один?

— Нет, — мрачно сказал Ким. — Я еще одного прикончил.

Точеный подбородок воительницы вздернулся.

— Интересно, конечно, господин сочинитель, где и как вы разузнали точное местонахождение…

— Ничего особенного, — пожал плечами Ким. — Я ведь учился у великого Септимуса…

— Не может быть!

— Отчего ж нет? Разве не были его первые вещи совершенно провальными? Разве не освистывала его публика? Разве не впал он в совершеннейшую нищету, подумывая о самоубийстве? И разве не был допущен он в архивы Совета, когда некая добрая душа устроила его туда переписчиком?

— Продолжайте!

— Септимус и нашел там пергамент. Старый-престарый, со списком легенды и подробной картой. Анонимный автор уверял, что нашел дорогу, однако не смог пробиться к Меду. Септимусу терять было нечего, он бросил работу, запасся эликсирами, и добился успеха. Недаром после возвращения стиль его изменился до неузнаваемости, а «Голубку» играют до сих пор, хотя прошло уже тридцать пять лет…

— И все это он открыл вам?

— Я был с ним, когда он умирал. Не знаю, почему он решил мне признаться…

— Септимус был гением, — ледяная броня не давала трещин, — настоящим гением, и «Голубка»…

— Вы вольны мне не верить…

— Да уж, трудновато будет. А взглянуть на сей пергамент?..

— Его у меня нет, — повесил голову Ким. — Опасаясь, что драгоценное свидетельство может быть утеряно, похищено, я из страха, что меня опередят, зазубрил все приметы наизусть, оставив оригинал в столице…

— Очень на вас похоже, — презрение, казалось, сейчас хлынет через край. — Впрочем, благодарю за добровольное признание, — прежним, холодно-формальным голосом проговорила она. — Это вам, бесспорно, зачтется. Действительно, зачем еще может потребоваться сочинителю нечисть? А ведь в трех списках предания прямо говорится: «Дверь к Меду Поэзии откроет сосуд зачарованный, души трех убиенных тварей нелюдских содержащий»…

— Хранение души убитого болотника не запрещено никакими эдиктами, — негромко, но упрямо отозвался маг. — Этоопасно, не спорю… также, какхранение меча.

— Меч не выйдет из повиновения владеющего им.

— Но его могут украсть.

— Не собираюсь вести здесь философические диспуты. Где был убит второй болотник?

— Местные называли это место Гнилой Гатью. Не знаю, я лично никакой гати там и в глаза не видел. День пути по тракту на…

— Благодарю за разъяснения, я знаю дорогу, — убийственно-вежливо отозвалась воительница.

— Я… свободен? У посланницы Совета ко мне больше нет вопросов?

— Вы предупреждены, — нехотя проговорила всадница, — об опасности хранения при себе душ, принадлежащих уничтоженной нечисти. Эдикт Совета объявляет все, взятое чародеем, — кроме золота, кое принадлежит его величеству, — его добычей, имея в виду, конечно, ингредиенты или артефакты…

— Я смогу представить доказательства, что души болотников являются таковыми.

— Не сомневаюсь. Вам врать не впервой, господин сочинитель.

Ким опустил голову. Возразить нечего.

— Желаю счастливого пути, милостивый государь. Надеюсь, после обретения вами Поэтического Меда ваши… творения станут хоть чуточку лучше.

Черный единорог захрапел и шагнул в сторону. Наездница вытянулась струною на его спине, зло вцепилась в поводья, лихо гикнула — ударили копыта, ярко сверкнул рог, и диковинный зверь мигом исчез в темноте, одним легким прыжком перемахнув закрытые по ночному времени ворота.

Вот так оно все и кончается, Ким…

Поздно просить прощения и унижаться. Ты сам виноват, ты, и никто другой. Живи с этим. Живи с позором. И скажи спасибо: ты вышел во двор без своих эликсиров, один взмах сабли — и остался бы с поросячьим обрубленным носом, например.

И было бы поделом.

Не надейся, кстати, что «она поехала за мною!». Тэра — действительно одна из лучших, а болотники и впрямь замучили, словно в стародавние времена, когда составлялись позаимствованные им рецепты и эликсиры.

— О чем ты думаешь, брат-в-духе? — осторожно осведомился Корбулон, все это время простоявший тише воды ниже травы. — И что она говорила о Поэтическом Меде? Не может быть, ведь это же просто метафора, народная история, выдумка чистой воды…

— Кое-кто из осведомленных, — хрипло ответил Ким, все еще глядя вслед растаявшему в ночи черному единорогу, — считают его отнюдь не выдумкой.

— И ты, ты, брат-в-духе, — задрожал кентавр, — собираешься отправляться за ним?! В те самые горы? И меня тащить?!