Чтение онлайн

…А в той войне, захватнической и несправедливой, в войне трех майоров, Коростышевский потерял только Аквилею. Город отошел к Словеноруссии. Канюка же на Пиринейском полуострове лишь людей даром положил. Да деньги потратил, купив у меня два ракетных крейсера.

Тогда, сидя на Замковой горе и глядя на майский Киев, я понимал отчетливо и ясно, что самые серьезные неприятности позади, и хуже чем было — не будет. Может ли быть что-то хуже внутренней тюрьмы КГБ? Наверное, нет… Значит, будет только лучше, значит, нечего бояться. Но прошла неделя, и я забыл о своей недавней уверенности. Неделю спустя, я знал, что может быть все. И хуже может быть тоже.

С тех пор я не поднимался на Замковую. Наверное, зря. С нее открывается удивительный вид. Удивительный и очень точный. Никаких аберраций, никаких искажений. Сейчас, двадцать лет спустя, я понимаю: права тогда была гора, а я ошибался. Но, что теперь с меня возьмешь? Я всего лишь торговец сладкой водой, даром, что не сам околеваю зимой на морозе в красно-белой торговой палатке, а летом не истекаю в ней же едким трудовым потом. Теперь я торговец водой, и мне больше нечего делать на Замковой. А тогда… Тогда за мной был Истеми, и мы были равны. Пусть не во всем, но в чем-то были. И Замковая признавала это равенство.

Может быть, только благодаря Истеми мне удалось уйти из мрачного, облицованного серым гранитом, здания на Владимирской улице так, что тяжелая его тень не накрыла всю мою жизнь. Это он подмял Синевусова, это он отказался с ними работать, это его они выпустили. Прижав носы к дверным косякам, следили они, как он выходит на Владимирскую, как стоит, привыкая к майскому солнцу, решая, куда свернуть — налево, к Оперному, или направо — к Владимирской горке. Они следили за его первыми шагами на свободе, и масло, смешанное с ядом, стекало у них по щекам и капало с подбородков. А когда он дошел до Малоподвальной и скрылся, они осторожно перевели дух и вытерли масло и яд. Они отпустили его, а с ним вышел и я.

Зимой в университетских аудиториях стоит невозможная стужа. Окна огромные — во всю стену, никаких батарей не хватит, чтобы компенсировать широту души архитекторов. Батареи, кстати, не слишком и усердствуют, стоят чуть теплые. Да и архитекторы, если подумать, ну в чем они виноваты? Новые корпуса выстроены по отличному проекту. Проект занял второе место на конкурсе. Конкурс проводился в Мексике. Или в Колумбии. Одним словом, какая-то из карибских стран, может, даже Куба, решила построить университет. Провела конкурс. Победителю досталось все, а серебряному призеру — Киев. Потому что киевские власти на организации конкурса надумали сэкономить. Национальный менталитет сказался. Выбрали готовый проект, купили на грош пятаков. Киев ведь известный тропический город. Так что зимой у нас хорошо. Летом тоже ничего себе. При утверждении сметы из нее выбросили кондиционеры. Ну, зачем, — решили в УКСе министерства образования, — в корпусах с такими широкими окнами нужны кондиционеры. Не Куба, какая-нибудь, не Мексика, слава Богу. Станет душно — откроют окошко. Вон оно, какое у них большое…

Внизу серело растрескавшееся дно высохшего фонтана. Мы не стали открывать окна. Зато закрыли на швабру дверь. Уже вовсю шла сессия, заканчивались зачеты, начинались экзамены. Пора было что-то делать.

Съезда победителей не получилось. Победа вроде бы была — мы вышли. И свобода встретила каждого из нас там, где предписывала ей должностная инструкция — у входа, рядом с постом дежурного офицера. Вернее, у выхода. Допросы остались в прошлом. Глухая тишина коридоров и камер внутренней тюрьмы рассеялась. Так что победа была. Но победителей из нас не получилось.

Канюка сидел у окна, смотрел на желтый заоконный пейзаж и не видел его, изредка запускал пальцами нервную раскатистую дробь по спинке парты. Коростышевский покачивал ногой, внимательно разглядывал старый кроссовок, выпячивая губы, напевал что-то невнятное. Они не глядели друг на друга, они не видели друг друга и не хотели видеть. Война трех майоров давно закончилась и осталась в прошлом, Аквилея достался Курочкину. Но не бессовестный захват небольшого приморского городка огорчал Коростышевского. Он не мог простить Канюке вероломного нападения.

— Это не я напал, он что, не понимает? — громко возмущался Канюка, обращая слова то ко мне, то к Курочкину. — Это же не я напал. Я делал, что мне говорили. Мне говорили, я делал. Ну, хочет, давайте переиграем. Скажи ему, все скажите ему, что не поздно переиграть, если хочет. Ведь так!?

«Он» — Коростышевский — изучал трещину, наметившуюся в подошве спортивного башмака, огорченно качал головой и мял губами бессловесный песенный мотивчик.

— Это не я напал, объясни ему, — требовал Канюка от Курочкина. — Ты же сам с ним воевал.

Курочкин прохаживался вдоль доски. От стены — к окну и назад — к стене. Он молчал, но я знал, что Курочкин рад. Казалось бы, чему тут радоваться? А Курочкин был рад. Но виду не подавал, ходил, насупившись, от окна к стене и назад.

— Ну, положим, переиграть мы ничего не сможем, — наконец ответил он Канюке. — И не станем. Человек ты, Вадик, взрослый, совершеннолетний, значит, за свои поступки отвечаешь. Во всяком случае, должен отвечать. Тебе ведь только говорили, а решения ты принимал сам.

— Сам! — Вскочил и забегал вдоль ряда Канюка. — Ха! Я решал сам!

— Может, вы как-нибудь потом разберетесь? Между собой? — не выдержал я. — Мы не мирить вас тут собрались, и не выяснять, кто на кого и почему напал. Нам сессию надо сдавать. С деканом договариваться об отдельном графике, нас же не один, не двое. Пятеро. Почти группа. Или срочно идти в академку. Так?

Канюка опять смотрел в окно, Коростышевский качал ногой, Курочкин молча гулял вдоль доски.

— Сдавать — не сдавать, договариваться — не договариваться… — глядя в стену, протянул Мишка Рейнгртен. — Что это в сравнении с алмазным путем буддиста? Что это в сравнении с практикой Пховы? Что вообще, стоит жизнь перед смертью? Надо учиться переносить сознание в состояние блаженства. В момент смерти.

— Что значит, в момент смерти? — заинтересовался Коростышевский.

— То и значит, — ответил ему Канюка, которого никто не спрашивал. — Кишки себе выпустишь и учись. Не получилось — зашился по-быстрому и начал все сначала.

— Давайте о деле, — они начали меня раздражать. — Кто-то идет к декану?

— Этот год нельзя терять, — угрюмо согласился Канюка. — Иначе — армия.

— Ну, армия, так армия, — пожал плечами Курочкин. — Повоюем. А если не армия, так сессия. Сдадим.

— Одним словом, сдаем сессию. Всё! — Канюка хотел, чтобы последнее слово было его. Но на заключительном «всё» голос у Вадика сорвался, он пустил неслабого петуха и закашлялся.