Чтение онлайн

В Хитроу Сергей купил билет на самолёт во Франфуркт, а там пересел на московский рейс. Возвращаться в Оксфорд было опасно. За час ожидания он оделся в магазинах в зимнюю одежду. Москва встретила его ядрёным морозцем. Он подошёл к кассе и подумал, куда ему нужно лететь? Это было так странно, но единственным местом, где его могли ждать, была маленькая точка на карте без вразумительного названия с двумя десятками щитовых домов, в щели которых была хорошо видна улица. И там жила его Верка со своими сёстрами, матерью и его сыном. Но самолёты туда не летают.

Пошли вторые сутки перелётов. Дальше можно было ехать только на автобусе и только тёмным полярным днём. Полярная ночь сковала жизнь в этом убогом краю и согнала всех в берлоги, норы и чумы. Когда Сергей добрался до оленеводов, которым когда-то продавал с Виктором оружие, все они крепко спали. Оставалось пять километров снежной пустыни до его любимой Верки. Олени, прячась от ветра, стояли плотным стадом, прижимаясь боками друг к другу. Охотники проснулись, зажгли огонь и стали потчевать друга теплом и чаем. От них Сергей узнал, что Верка ждёт его и ни с кем не спуталась. Его дочка ходит в школу и всем рассказывает про своего папу. Прошлым летом они приезжали к шаману и тот им сказал, что папка жив и приедет к ним обязательно. Сергей выпросил у охотников собак, чтобы не ждать другого дня и побыстрее добраться до своей Верки. Собаки тронули лениво, нехотя шевеля хвостами из-под чужого кнута. Сергей бежал рядом с нартами, не загружая собак своим весом. Иногда он садился, переводя дыхание, и собаки упирались в упряж, продираясь в снегу. Над снежной пустыней запылало северное сияние, словно Верка светила ему в пути. С вершины сопки показались редкие огоньки посёлка, где под ватным одеялом ждали его, прижавшись друг к другу, Верка с дочкой. Сергей присел на нарты и подогнал собак кнутом. Они понесли по склону резво и весело. Мороз инеем сковывал Сергею веки и он с трудом открывал их, поглядывая на огоньки посёлка. Внезапно, как во сне, навстречу ему побежала Верка, широко раскинув руки и сверкая сиянием своих лучезарных глаз. Они с Сергеем упали в крепких объятиях, покатившись по мягкому ковру цветущих трав. Сергей без конца целовал Веркины губы, вдыхая их свежий, завораживающий аромат. Верка гладила его по волосам своими тёплыми, ласковыми руками и не давала открыть глаза, покрывая их сладкими поцелуями.

Собаки, ощутив послабление в поводу, пошли по большому кругу, выворачивая дугу на терпкий, еле слышный запах своей псарни. К утру, которое ничем не отличалось от ночи, они привезли окоченевшее тело Сергея к крайнему чуму и начали жалобно скулить, вызывая своих хозяев и, словно извиняясь за то, что у них в этой жизни что-то не получилось.

Пафос

От лёгкой мечтательной дрёмы я очнулся, когда самолёт резко тряхнуло и подбросило ввёрх. Сон, как рукой сняло, а мечты о купании в тёплом Легурийском море и путешествии на белоснежном теплоходе к Гробу Господню моментально сменились судорожным опасением грохнуться о твёрдую землю или утонуть в манящем лазурном море. Самолёт заходил на второй круг, вписываясь в широкий вираж над аэродромом Пафоса. На подлёте к полосе самолёт снова пикирнул и резко взмыл вверх и, взревев двигателями, снова пошёл в поворот. Твою мать. Вот и сходили за хлебушком, сказал мужик, рассматривая в своих руках отрезанные трамваем ноги. Чёрный юмор лез в голову, не хотелось верить в то, что на этом закончится моя, богатая событиями, счастливая жизнь и я не отобью на курорте затраченные деньги. Я успокаивал себя мыслью о том, что на американском Боинге падать будет мягче.

На третьей попытке, после пике и скачка вверх шасси глухо выкатились и мы благополучно приземлились в парную турецкую баню греческого курорта. В холле отеля «Пафос», напоминающем огромную каменную пещеру, было сказочно прохладно. Через огромные стеклянные витрины синело море и запах его вечернего бриза просачивался в холл. Микита с Рамзайцевым, усталые и потные, пришли с теннисных кортов и поселили меня в мой номер. По длинным коридорам я добрался до своего бунгало на первом этаже с отдельным выходом к морю, и не разбирая сумки побежал к мокрой морской прохладе. Приближалось время ужина и на пляже народу было мало. Я с наслаждением лёг на воду, раскинув руки и ощущал покачивания своего тела на ленивых вечерних волнах. Потом перевернулся на спину и уставившись в небо возблагодарил Господа за оставленную возможность пребывать на этой земле. Как хорошо, что наш самолёт не разбился.

Укутавшись в мягкую махровую простынь я растянулся в гамаке и стал наслаждаться небом. Лёгкие перистые облака переливались серебристо — розовым цветом на синеющем вечернем небе. За барьером лоджии послышались лёгкие шаги. Я подумал, что это Микита.

— Как я люблю тебя, ты моя единственная отрада.

Я вздрогнул от русской речи. Никуда от них не деться. Я поднял голову и посмотрел в след этому Ромео. Депутат Семаго, обнимая за талию стройную блондинку удалялся от моих окон в сторону барбекю.

На поляне перед отелем официанты жарили цыплят, ягнят, телят и малоизвестных представителей животного мира. На барбекю за огромным столом собралась вся компания. Микита приехал по приглашению Рамзайцева и ещё одного нефтяного магната из бывшего совэкспортнефти и они расселись за столом с полными комплектами жён, детей и детей от первых жен, с тёщами и золовками. Меня почти не заметили и это мне очень понравилось. Жать руки и преданно смотреть в глаза я не любил с детства. Микита, воспользовавшись моментом, сказал, что проводит меня за соседний стол, и облегчённо вздохнув показал мне уютное местечко у прибрежного бара. Он зазвал меня в Пафос, обещая экскурсию на теплоходе в Израиль. После своих трагических расколов в семье я хотел совершить паломничество к Гробу Господня и, узнав об этом, Микита стал уговаривать поехать с ним в Пафос по приглашению новых русских. На мою попытку отговориться, прикрытую словом «мне неудобно» он привёл несколько убедительных примеров, что делать действительно неудобно, и, взяв с меня косуху зелёных, сказал, что удобнее не бывает. В первую ночь я наслаждался огромной кроватью, морским бризом и стрёкотом цикад в своём пещерообразном бунгало. С восходом солнца я вышел по мокрой траве к морю и наслаждался в одиночеством и утренним прибоем. На террасе, которая тянулась вдоль моря по всему фасаду отеля, уже накрыли завтрак и гуськом потянулись изголодавшиеся туристы. Семаго тоже оказался со своим комплектом и придирчиво выбирал себе куски пожирнее. Я попросил кофе с молоком и горячий рогалик и уселся в кресло на краю террасы. Таня с Надей, Тёма и Аня, набрав еды, искали свободный стол, чтобы усесться дружной компанией с комплектом жён и детей нефтяников. Микита и Рамзайцев к завтраку не вышли. После бодуна аппетит появляется обычно к ужину. Но ужасно хочется пить. Ну, конечно, пива. Много пива. Много хорошего пива. При такой жёсткой диете, они умудрялись, как умалишённые, гонять в теннис по африканской жаре с влажностью, превышающей турецкую баню. Нормальные люди при таком режиме не выжили бы и двух дней. Но эти не были нормальными людьми.

Я уехал нырять на острова, а после обеда встретил в баре Микиту. Он бегло сообщил, что вечером поедем на ужин в горы, и что мой номер администрация отбирает для гостей хозяина отеля, а я могу разместиться на диванчике в номере Микиты с Тёмой. Эта новость приподняла мне настроение, но зато я узнал, чей номер в отеле лучший.

В горы долго ехали, в горах долго ждали, пока приготовят мясо и сосали местную кислятину с козьим сыром. Отсидев свой срок, пялясь на звёздное небо и слушая греческие напевы мы вернулись под утро. Спать на диване я не мог, взял плед и пошёл на пляж под пальму.

Днём Таня и нефтяницы с детьми уехали в Пафос на шопинг, а нефтяники пошли в запой. Они это любили. Никита висел на телефоне и в поисках счастья я опять нырнул в пучину. Душу грело паломничество в Иерусалим, которое планировалось на вечер следующего дня. Отель был набит российской знатью и я встретил Никаса, который позвал меня в горы, полюбоваться на закат. Мы помчались на Хонде, которую он взял на прокат и добрались до прелестной деревушки на вершине горы с потрясающей панорамой на море с другой стороны острова. Деревенский ужин из горячего хлеба с травами и сыром был украшен вполне приличным вином из подвала хозяина. Наши москвички, приглашённые Никосом, тарахтели не много и совсем не испортили вечер.

Ночевал я в номере Никоса и с утра чувствовал себя свеженьким и бодрым. Морские волны приподняли моё настроение до уровня телячьего восторга. К полудню появился Микита и с загадочным лицом позвал меня в бар. Просеянное через тростник солнце позволяло отдохнуть глазам, а веер от волн обдавал прохладой. Микита заказал Мартини со льдом, а я взял айриш-крем. Долго кружа словами вокруг да около, Микита сообщил, что мне не дали визу на въезд в Израиль, но он, как настоящий друг, остаётся со мной и мы вдвоём классно проведём время. Такая новость выбила меня из седла. Я совершенно спокойно мог бы ехать из Москвы в Тель-Авив и за четыреста баксов отдыхать там две недели. Мерзкое чувство какого-то подлого обмана усугубляла моё страдание. Я повторил Айриш и тупо следил за набегающими волнами. Спать за тысячу баксов на диване за стеной их спальни, строить при этом глазки пьяному нефтянику, в знак благодарности за угощение и пролететь фанерой над Иерусалимом было не лучшим пасьянсом в моём положении. Но больше всего настораживала искренность Микитки и крепость нашей дружбы.

Как только семейные комплекты отчалили на теплоход, Микитка опрометью бросился в номер и повис на телефоне. Мне надоело ждать и я с семьёй Семаго поехал в старый порт Пафоса на ужин. Настроение никак не поднималось. Сиртаки, возлюбленное мною со времён «Грека Зорба», становилось невыносимым. Когда я вернулся в номер, Микита висел на телефоне.

— С кем это ты трендишь целыми днями.

— Надо договариваться о прокате фильма, пока ты загораешь. Люди-то работают.

Это меня убедило. Возразить было нечем.