Чтение онлайн

— Статьи о чем?

— При случае расскажу. Сейчас у меня нет желания предаваться воспоминаниям. Но история послужила мне уроком. Он, этот журналист, хотел понять мои побуждения. "Почему вы так написали?" — спрашивал он. "Потому, что это — правда", — ответил я. "Но какая причина заставила вас выступить с этой, как вы ее называете, правдой?" — настаивал журналист. Он долго сидел здесь, на том же месте, где сейчас сидишь ты, и отказывался допустить такую возможность, что обнародование правды и было моей целью. И это журналист, для которого поиски истины и открытие ее общественности должны быть профессиональной задачей!

— Потому, что это — правда, — медленно повторил Апельбаум и добавил с иронической усмешкой: — Для наших журналистов правда — это пустой звук. Поэтому предпочтительнее смолчать, проглотить обиду — хотя я знаю, как тебе больно, — и дать всей истории забыться.

— Вы говорите о моих личных чувствах? Это пустяки… Но Апельбаум отлично знал Итамара и видел, как его задело презрительное замечание о нем в статье.

— Проблема заключается в том, что Меламедне может опровергнуть ложь, — объяснил Итамар. — Вы не думаете, что на мне лежит обязанность защитить его доброе имя?

— И ты воображаешь, что тебе позволят?

— Я напишу статью.

— Шанс опубликовать ее близок к нулю. И даже если твою статью напечатают, то так искромсают, что ты ее не узнаешь.

Тут Апельбаум попал в точку. Итамар не открыл ему, что уже успел попытать счастья у редактора "Идкуней ха-йом", того самого приложения, где была опубликована статья Орит Мехмаш. Редактор прочел несколько строк из отклика Итамара и вернул ему рукопись. "Подобные сухие аналитические статьи не соответствуют сегодняшнему стилю мировой прессы, в том числе стилю нашей газеты, — объяснил редактор. — Кроме того, у нас не принято печатать материалы случайных людей, не имеющих солидного журналистского опыта".

Вместо публикации редактор предложил послать к Итамару Орит Мехмаш для всеобъемлющего интервью. Серьезная журналистка, сказал редактор, внимательно выслушает вас и сумеет облечь ваши мысли в приемлемую для восприятия читателей форму.

— Больше всего меня мучает то, — сказал Итамар Апельбауму, — что я своими руками обрушил все это на голову Меламеда. Если бы я не решил сделать о нем фильм, если бы не упрямился с этими сокращениями, ничего бы не случилось!

— Иногда предпочтительнее сидеть дома и молчать, — согласился Апельбаум. — И тогда ты в полной безопасности. Жизнь трудна и коротка. Нужно попытаться получить удовольствие от того немногого, что она в состоянии дать. Если тебе удается абстрагироваться от всего, что происходит вокруг, жизнь в Израиле может быть приятна, даже приятнее, чем в большинстве стран мира. Возьми, к примеру, климат. Где на свете есть еще такой чудный климат, как в Иерусалиме, с такой мягкой сменой сезонов, сухим воздухом и прохладным ветерком в летние вечера? Здесь проходят концерты мировых знаменитостей, в букинистических магазинах продаются книги на всех языках. И как красива наша страна! А люди? С ними пока еще можно разговаривать, просто так беседовать в магазине или на улице. В кафе тебя обслужат без этой приклеенной улыбки, как принято за границей. Здесь нет искусственности Америки и большинства стран Европы. Есть еще заповедники прошлого, хотя признаю — они постепенно исчезают. Но вот пример: вчера я обнаружил кафе без музыки, где можно сидеть и читать книгу. Правда, здорово? Если ты не включаешь радио и телевизор и избегаешь чтения газет, вполне можно жить здесь, и даже не без удовольствия.

— Но трудно уберечься от всего этого, — возразил Итамар. — Радио слышно повсюду — в автобусах, магазинах, учреждениях, — и все обсуждают услышанное. Все переплетено. В тот день, когда появилась большая статья о Меламеде, я, сидя в автобусе, слышал по радио изложение этой статьи в обзоре газет. А как быть с телевизорами, которые стоят в каждом углу?

— Ты преувеличиваешь. От них можно спрятаться. А что насчет статьи, то я тебе советую: наплюй и забудь. Не приближайся к журналистам. Беги от них, пока жив! В твоем возрасте нужно учиться на чужом опыте, и, если я смогу уберечь тебя от того, что испытал на своей шкуре, когда пытался кому-то помочь, — я буду счастлив. Учимся на ошибках!

— Так что вы скажете? — Голос Хавивы Харузи вернул Итамара к действительности.

— Я вряд ли готов дать интервью.

— Выходит, вы будете молчать, когда о Меламеде и о вас пишут такие вещи?

— Ужасная фальшивка! — не выдержал Итамар. — Как можно написать такое? Будто Жюльетт Жиро оставила Меламеда, поняв, что слава его раздута … Откуда этой журналистке известно, что произошло между ними и почему она ушла к Эрику Бруно?

— Ужя — то знаю эту Орит Мехмаш, — сказала Хавива Харузи. И хотя она больше ничего не добавила, по ее тону Итамар понял, какого мнения она о коллеге.

— Для их разрыва были причины, — объяснил Итамар. — И мне кажется, я догадываюсь о некоторых из

них. Но ушла она вовсе не потому, что разочаровалась в Меламеде как артисте.

— Отлично. Так почему бы вам не сказать все это читателям? Почему вы решили молчать?

— Я даже видел ее письмо Меламеду, — продолжал Итамар, не отвечая на вопрос, — письмо, которое она отправила ему через несколько лет после разрыва. Она с восхищением отзывалась о его таланте, тепло вспоминала о годах, проведенных вместе. Если между ними и случались творческие споры — а они случались, — то не по поводу его пения, а по поводу ее аккомпанирования, которое в конце их совместного пути перестало удовлетворять Меламеда. Но он хотел, чтобы она оставалась с ним и по-прежнему ему аккомпанировала.

— Вы видели это письмо? Послушай, Итамар, — можно я буду называть тебя просто по имени? — то, что ты рассказываешь, звучит весьма убедительно. Не верю, что ты согласен замять всю эту историю с Меламедом. Мне очень хочется знать о тебе побольше; из нашего короткого разговора я заключаю, что ты можешь рассказать массу интересных вещей.

Хавива Харузи жила в маленьком мошаве [9] недалеко от Нетании, где большинство домов были уже проданы горожанам, которые сдали поля в аренду немногим оставшимся старожилам-йеменитам.

Дом располагался на краю широкой окруженной цветами лужайки. Вдоль лестницы, ведущей к простой деревянной двери, стояли вазоны с цветами.

Журналистка оказалась старше, чем Итамар предполагал, судя по ее голосу. По-видимому, ей было около сорока. Тяжелые верхние веки придавали открытому лицу Хавивы немного усталый вид, но взгляд ее был деловым и искренним.

Она усадила Итамара на диван в своем рабочем кабинете. Отделанные деревянными панелями стены были увешаны книжными полками. Рядом с большой коллекцией компакт-дисков стояли десятки пластинок. Одна из них лежала на старом проигрывателе, видимо, Хавива отдавала им должное. Она тоже села на диван, привычным движением взяла блокнот и ручку и положила их на колени.

— Кофе? — вдруг вспомнила она. — А может быть, и сандвич?

— Нет, спасибо, — из вежливости отказался Итамар, но потом улыбнулся и сказал: — А почему, собственно, и нет?

Без лишних церемоний Хавива отложила блокнот и ручку и исчезла за дверью. Через несколько минут она вернулась с кофе и простым бутербродом — кусок сыра между двумя ломтями свежего хлеба. Пока Итамар ел и пил, они беседовали о музыке и о жизни в мошаве.

— Единственный недостаток здешней жизни, — объяснила Хавива, — это необходимость возить детей в тель-авивскую школу. Для духовного обогащения. Учиться в школе мошава… ну, ты сам понимаешь… Но несколько семей скооперировались, теперь возим детей по очереди. Оказалось не так уж и трудно.