Чтение онлайн

— Владик немного раньше. Мужчины вообще раньше уходят со сцены. Им надо прыгать высоко да еще девочек поднимать. От этой двойной нагрузки они снашиваются быстрее.

— То есть у мужчин не может быть таких рекордов сценического долголетия, как у Майи Плисецкой или Екатерины Гельцер, которая, говорят, выступала до 68 лет?

— А вы видели эти выступления Гельцер на пленке? Нет? Не буду комментировать... Я тоже ставила рекорд, когда в 49 лет выступила в фильме-балете «Спящая красавица», а за несколько лет до этого в фильме-балете «Раймонда», по которому, насколько я знаю, заглавную партию разучивают в АВТ. Хотя, честно скажу, если бы меня сняли раньше, когда я была моложе, — было бы намного лучше.

— Вам сколько было, когда вы закончили выступать?

— Пятьдесят с чем-то. Сама приняла решение уйти. Ноги уже не выдерживали. Ушла естественным путем, как говорится. Но пока еще танцевала, поступила в Ленинградскую консерваторию на балетмейстерское отделение к профессору Петру Гусеву, пять лет училась, получила диплом балетмейстера-репетитора.

— В Интернете я нашел про вас много всякого-разного. Например, узнал, что о вас еще в советское время вышла монография, причем двумя изданиями.

— Ну вышла. Написала ее Марина Ильичева, наша бывшая балерина Кировского, которая потом стала искусствоведом. Писала она о том, как я танцевала. Но это только ее мнение, которое вовсе не значит, что именно так я танцевала. Я себя знаю лучше, чем все остальные аналитики вместе взятые. Мне так кажется.

— Вы считаете, человек может себя объективно оценить?

— Конечно, может. Причем точнее и правильнее, чем кто-либо другой. Если не заносится внутри, если у него нет заведомого мнения, что он изначально лучше и красивее всех, если он профессионал и понимает специфику танцевального движения, если он понимает музыку, образный ряд, спектакль в целом.

— Но разве взгляд серьезного балетного критика не точнее, чем ваш собственный?

— Балетные критики очень субъективны.

— Вы никогда не ошибались в самооценке?

— Я всегда трезво на себя смотрела. Без всяких котурнов. Меня сама жизнь развивала, заставляла объективно себя оценивать. Самокритики во мне изначально больше, чем надо. Поверьте, мне вовсе не надо, чтобы обо мне говорили и писали. А на это интервью я согласилась только потому, что вас давно знаю и мне неудобно отказываться.

— Вы редкий человек, Ирина Александровна. Не буду называть имена, но есть множество деятелей искусств, причем талантливых, которые обожают, когда о них говорят и пишут, и виртуозно занимаются самопиаром.

— Я полностью удовлетворена своей творческой жизнью и работой в театре.

— После ухода со сцены вы работали педагогом-репетитором в России, в вашем родном Мариинском (Кировском) театре, и какое-то время преподавали в Хореографическом училище имени Вагановой. А как получилось, что в 90-е годы вас пригласили в Американский театр балета?

— Миша Барышников там был в то время директором. Мы с Мишей танцевали еще в Ленинграде. Один наш общий друг пришел к нему и сказал: «Слушайте, а вы не хотите пригласить Ирину?» Миша сказал: «С удовольствием». Я в то время жила и работала в Питере. ABT предложил подписать контракт. Только на год. Такова практика. Я позвонила Владику — что делать? Для меня риска не было — я всегда могла вернуться обратно. В Америке бывала и раньше на гастролях, к нам в Питер приезжали и труппа Баланчина, и другие американские балетные театры. Согласилась, хотя понимала: одно дело — видеть их на сцене, другое дело — работать вместе с иностранными артистами.

— Помогало то, что во главе театра был хорошо знающий вас коллега...

— Увы, когда я добралась до Нью-Йорка, Миша как раз ушел из театра. Я оказалась фактически одна, не защищена чьей-либо протекцией, без английского языка. Впрочем, во всем мире балетный язык общий. Всегда можно договориться, объясниться. Да еще дочь помогла. Татьяна у меня художник. Окончила Мухинскую академию, которая сейчас носит имя Штиглица. Татьяна работает дизайнером по костюмам в Петербурге. Так вот дочь по моей просьбе нарисовала человеческий силуэт и надписала, как по-английски называются части тела и направление движений. Нога, рука, вперед, назад и так далее. Все на практике оказалось довольно просто.

— У дочери своя семья?

— Да, Татьяна замужем, есть ребенок, наш общий любимец Никитка. Он родился в Америке, а живет в Питере, учится менеджменту в Петербургском университете.

— А где вы в Нью-Йорке живете?

— В северной части Манхэттена, рядом с музеем-замком Клойстерс, это филиал Метрополитен-музея. Вокруг феноменально красивый парк. Мы каждые утро и вечер там гуляем, любуемся восходами и заходами солнца. Дает настрой на целый день. А еще там растут георгины, мои самые любимые цветы.

— Американский балетный критик так описывает вас на репетиции: «Ощутим настрой великой балерины: экстатическая сфокусированность на творческой задаче в смеси с озорной самоуверенностью». Верная оценка?

— Скажу проще: за долгие годы я убедилась, что одни мои словесные советы и педагогические увещевания не помогут солисту отшлифовать партию до совершенства. Не показывать, не объяснять движения нельзя. Причем объяснять и в плане культурной просвещенности, эрудированности. Хочется, чтобы артисты, с которыми я работаю, не выглядели полными дилетантами, не имеющими ни малейшего представления об истории балета, который мы репетируем, об эпохе, о которой в спектакле идет речь. Поэтому я прошу моих подопечных прочитать роман, на котором основано либретто, или другие книжки, рассказывающие о времени действия балета, его атмосфере. Если ты танцуешь принцессу Аврору, то должна знать, что твоя героиня родилась при дворе, воспитывалась в аристократической среде и призвана держаться соответственным образом. Нужно иметь в виду, что у американцев никогда не было монархии. Они совсем не понимают, что это такое — при дворе. Им надо все объяснять. Например, солистам балета «Анастасия» пришлось подробно рассказывать, кто такой царевич. Когда мы начали репетировать «Раймонду» с Дэвидом Холбергом (звезда Американского театра балета, первый американец, ставший премьером Большого театра. — «Итоги»), хорошо помню его искренний восторг по поводу пышности имени его персонажа, жениха Раймонды. «Жан де Бриен! Жан де Бриен!» — повторял Дэвид с упоением. Я ему рассказала, что так звали средневекового рыцаря, что это романтическая легенда, ну и так далее.

— Хорошо себе представляю, как вы идете в театр по Бродвею, поблескивая звездой Героя Социалистического Труда.

— А вот и нет. Звезда у меня хранится дома, в Петербурге.

— В Америке вы стали героем капиталистического труда, но, насколько я знаю, никаких государственных наград вам здесь не вручают.

— А мне и не надо. Хотя одну награду дали года три назад. Я получила ежегодную премию профессионального журнала Dance Magazine. Провели вечер, чествовали, вручили хрустальный приз. Это, конечно, приятно, но ничего не решает в моей ежедневной работе.