Чтение онлайн

– И помногу берет?

– Креста нет, парень. Четь хлеба, четь ячменя да четь овса. Окромя того барана дай, овчину да короб яиц. Попробуй, наберись. А по весне, на Николу вешнего, владычную землю пашем. И оброк плати и сохой ковыряй. Лютует владыка. Вот и выходит: худое охапками, доброе щепотью.

– Нет счастья на Руси, – поддакнул Васюта.

– Э-ва, – усмехнулся мужик. – О счастье вспомнил. Да его испокон веков не было. Счастье, милок, не конь: хомута не наденешь. И опосля его не будет. Сколь дней у бога напереди, столь и напастей.

– Верно, Ерема. Не будет для мужика счастья. Так и будем на господ спину гнуть, – угрюмо изрек старик.

– Счастье добыть надо. Его поклоном не получишь, – сказал Болотников.

– Добыть? – протянул Ерема, мужик невысокий, но плотный.

– Это те не зайца в силок заманить. Куды не ступи – всюду нужда и горе. Продыху нет.

– Уж чего-чего, а лиха хватает. Мужичьего горя и топоры не секут, – ввернул лысоватый селянин в дерюжке, подпоясанной мочальной веревкой.

– А ежели топоры повернуть?

– Энта куды, паря?

Болотников окинул взглядом мужиков – хмурых, забитых – ив глазах его полыхнул огонь.

– Ведомо куда. От кого лихо терпим? Вот по ним и ударить. Да без робости, во всю силу.

– Вон ты куда, парень… дерзкий, – молвил старик. И непонятно было: то ли по нраву ему речь Болотникова, то ли нелюба.

Ерема уставился на Иванку вприщур, как будто увидел перед собой нечто диковинное.

– Чудно, паря. Нешто разбоем счастье добывать?

– Разбоем тать промышляет.

– Все едино чудно. Мыслимо ли на господ с топором?

– А боярские неправды терпеть мыслимо? Они народ силят, голодом морят – и всё молчи? Да ежели им поддаться, и вовсе ноги протянешь. Нет, мужики, так нужды не избыть.

– Истинно, парень. Доколь на господ спину ломать? Не хочу подыхать с голоду! У меня вон семь ртов, – закипел ражий горбоносый мужик, заросший до ушей сивой нечесаной бородой.

– Не ершись, Сидорка, – строго вмешался пожилой кривоглазый крестьянин с косматыми, щетинистыми бровями. – Так богом заведено. Хмель в тебе бродит.

– Пущай речет, Демидка. Тошно! – вскричал длинношеий, с испитым худым лицом крестьянин.

Мужики загалдели, затрясли бородами:

– Бог-то к боярам милостив!

– Задавили поборами! Ребятенки мрут!

– А владыке что? На погосте места всем хватит.

– Старцы владычные свирепствуют!

– В железа сажают. А за что? Чать, не лихие.

– Гнать старцев с деревеньки!

– Гнать!

Мужики все шумели, размахивали руками, а Болотникову вдруг неожиданно подумалось:

«Нет, скитник Назарий, неправедна твоя вера. Взываешь ты к молитве и терпению, а мужики вон как поднялись. Покажись тут владычный приказчик – не побоятся огиевить, прогонят его с деревеньки. Не хочет народ терпеть, Назарий. Не хочет!»

И от этих мыслей на душе посветлело.

Мужики роптали долго, но вскоре на рощицу набежал ветер, небо затянулось тучами, и посеял дождь. Селяне поднялись с лужайки, разбросали по обычаю хлебные лесенки и побрели по избам.

Сидорка подошел к парням.

– Идем ко мне ночевать.

Лицо его было смуро, с него не сошла еще озлобленность, однако о прохожих он не забыл.

Сидорка привел парней к обширному двору на две избы. Одна была черная, без печной трубы; дым выходил из маленьких окон, вырубленных близ самого потолка. Против курной избы стояла на подклете изба белая, связанная с черной общей крышей и сенями.

– Добрые у тебя хоромы, – крутнув головой, проговорил Васюта.

– Изба добрая, да не мной ставлена. Раньше тут бортник жил. Медом промышлял, вот и разбогател малость. Дочь моя за его сыном Михеем. Отец летось помер, а Ми-хейку владыка к себе забрал. Меды ему готовит. И Фимка с ним… А моя избенка вон у того овражка. Вишь, в землю вросла?

– Выходит, зятек к себе пустил? – с улыбкой спросил Васюта, подвязывая оборками лаптей распустившуюся онучу.

– Впустил покуда. А че двору пустовать? Да и не жаль ему избы. Вон их сколь сиротинок. Почитай, полдеревни в бегах. Заходи и живи.

– А ежели владыка нового мужика посадит?

– Где его взять мужика-то? – с откровенным удивлением повернулся к Васюте Сидорка. – Это в старые времена мужик в деревеньках не переводился. Сойдет кто в Юрьев день – и тут же в его избенку новый пахарь. А ноне худое время, мужик был да вышел. Безлюдье, бежит от господ пахарь. В Андреевке, деревенька в двух верстах, сродник жил. Ходил к нему намедни. А там сидят и решетом воду меряют. Ни единого мужика, как ветром сдуло. Э-хе-хе!

Сидорка протяжно вздохнул, сдвинул колпак на глаза и пригласил парней в избу. Изба была полна-полне-шенька ребятишек – чумазых, оборванных. Тускло горела лучина, сумеречно освещая закопченные бревенчатые стены, киот с ликом Божьей матери, щербатый стол, лавки вдоль стен, лохань в углу да кадь с водой.

Ближе к светцу, за прялкой, сидела хозяйка с испитым, изможденным лйцом; на ней – старенький заплатанный сарафан, темный убрус, плотно закрывающий волосы, на ногах лапти-постолики.

В простенке на лавке дремал старичок в убогом исподнем; по рубахе его ползали тараканы, но старик, скрестив руки на груди, покойно похрапывал, топорща седую патлатую бороду…

Иванка и Васюта поздоровались; хозяйка молча кивнула и продолжала сучить пеньковую нитку. Ребятишки, перестав возиться, уставились на вошедших.

– Присаживайтесь, – сказал Сидорка и кивнул хозяйке. – Собери вечерять.

Хозяйка отложила пряжу и шагнула к печи. Поставила на стол похлебку с сушеными грибами, горшок с вареным горохом, горшок с киселем овсяным да яндову с квасом, положила по малой горбушке черного хлеба, скорее похожего на глину.

– Не обессудьте, мужики. С лебедой хлебушек, – молвил Сидорка.