Чтение онлайн

Бросив вилы, он взял воткнутую в землю косу, острие которой сверкало в свете луны, и направился к меже, чтобы надеть пиджак. Он шел, испытывая смешанное чувство жалости к жене и печали. Подойдя ближе, он увидел ее глаза, блестящие, как смола. Она улыбнулась ему, и ее улыбка, выражавшая смиренное ожидание и виновность, смутила его еще больше.

— Почему ты не подстелила и мой поджак? Земля ведь сырая, — кротко сказал он, подавая ей руку, чтоб она поднялась.

И когда она, ухватившись за его руку, сразу встала перед ним так близко, что он почувствовал ее знакомый, милый запах и встретил ждущий прощения взгляд, Костадин вздрогнул при мысли, что хоть они и связаны браком и любовью, но между ними всегда остается нечто, разделяющее их. Перед этим «нечто» мечта об усадьбе, ссоры и размолвки — все представилось ему сейчас мелочным, преходящим, а душа его жены, ее и его жизнь, горы, окрестные холмы, изрезанные черными тенями, заснувшие леса и плывущая в ясном небе луна казались страшными в своей неизведанности и таинственности.

Когда телега спустилась в долинку, откуда начинались первые городские дома, Христина, сидевшая рядом с Костадином, первая заметила у дороги какую-то фигуру. Костадин удивился, узнав брата. Манол поджидал их на каменном мостике, под которым блестела золотистая вода заболоченного ручья, а берега поросли дикой мятой и низким камышом. Оттуда долетал оглушительный лягушачий хор.

— Гуцов просил тебя захватить кое-что из его сарая, — сказал Манол, когда Костадин остановил лошадей на мостике.

— Что захватить?

— Да какую-то там мелочь, не отказывай ему.

— Л тебе-то что здесь надо?

— Решил оказать ему услугу… Знаю, что ты можешь не согласиться, а человек очень просит…

— Ладно, возьму. Только если что небольшое, чтоб не помять люцерны.

— Тин к а и Янаки пускай идут пешком, зачем им зря время терять, — сказал Манол.

Костадин помог жене слезть. Янаки, который ехал на задке телеги, свесив ноги, взял две косы и пошел с Христиной к городу. Костадин неохотно повернул лошадей в ложбину, где темнел сеновал Гуцова. За сеновалом было заброшенное гумно, заросшее репейником. Из тени сеновала вышел бывший городской голова, раздевшийся до жилетки. Луна осветила его высокую фигуру и рукава белой рубашки.

Лишь только телега остановилась перед распахнутыми дверьми, Гуцов быстро взял вилы, которые батрак оставил в телеге, и швырнул их на землю. Он сделал это молча, даже не ответив на приветствие Костадина.

— Не мни люцерну, не то лошади не станут есть ее, — крикнул Костадин, задетый его бесцеремонностью и спешкой.

— Ничего с ней не станется. Манол, помоги мне приготовить место!

— Мы их засунем под низ, — сказал Манол и принялся освобождать дно повозки.

— Что у вас там такое и почему вы так торопитесь? — спросил Костадин, готовый взорваться из-за того, что они роются в свежей траве и не обращают никакого внимания на его протесты.

Никто ему не ответил — оба молча вошли в сарай. Лунный луч, пробившись сквозь щель в стене, осветил паутину и старую, сгнившую солому, кисловатый запах которой чувствовался и снаружи. Бывший кмет Гуцов вынес тяжелый длинный сверток. По металлическому постукиванию Костадин понял, что в нем — железо; у него мелькнула мысль, что это припрятанные скобяные товары______ из тех, что Манол закупил осенью. Затем они погрузили еще три свертка, обернутых в старую мешковину, и два ящика, которые, видно, были очень тяжелы.

— Ну, Коста, теперь отправляйся, а мы пойдем следом, — сказал Гуцов, облегченно вздохнув, и принялся стряхивать с одежды паутину и солому.

Костадин отказался ехать, пока ему не скажут, что они погрузили.

— Красоток погрузили! — смеясь сказал Манол.

— Не упрямься, дома увидишь. Погоняй! — Гуцов запер на замок сеновал, положил ключ в карман.

Они зашагали рядом с повозкой. В свертках что-то позвякивало, за спиной Костадина торчали брошенные поверх вилы. Он весь кипел от злости и раскаивался, что поддался на уговоры брата. Его не покидало воспоминание о только что пережитом с Христиной.

Дом Гуцова находился на главной улице. Перед открытыми воротами их ждал его сын, студент-юрист, и, как только телега въехала во двор, молодой человек быстро запер ворота. Тогда Костадин увидел во дворе адвоката Кантарджиева. Окна дома были темны, только на кухне в нижнем этаже горела лампа.

— Васил, скажи матери, чтоб не пускала сюда никого, — приказал Гуцов сыну.

Костадин соскочил с телеги, пощупал один из свертков и попытался его сдвинуть. Брат его в этот момент обратился к адвокату:

— Коста не знает. Надо ему сказать.

— Вы еще ничего ему не сказали? Это винтовки, ружья. В прошлом году, когда прибыли французы из комиссии Антанты искать скрываемое оружие, мы перенесли их из заброшенной мельницы в сарай Гуцова. Теперь мы их передадим военным, — пояснил Кантарджиев.

— Все же это тайна, — добавил Манол, помогая выгружать свертки и ящики. — Господин Кантарджиев — председатель общества офицеров запаса, и он, естественно, заботится о таких делах…

Костадин с сожалением посмотрел на смятую люцерну и подумал: «Если оружие передается военным, почему же его не отправить прямо в казармы и почему брат мой принимает такое живое участие в этом деле?»

Втроем они перенесли винтовки и патроны в темный дом; его далеко выступающая кровля казалась низко нахлобученной огромной шляпой. Костадин слышал скрип лестницы и отворяемой на верхнем этаже двери, где, вероятно, был чулан. Немного погодя появился Манол. Он нес два кавалерийских карабина и коробки с патронами.

— Сунь в повозку, пригодятся дома. Знаешь, в какие времена живем! — сказал он.

— Как же так? Вы ведь должны их сдать?

— А-а, это на время… Что ты все выспрашиваешь и ворчишь? Я еще задержусь здесь немного, потолкую кой о чем с Гуцовым. Ужинайте без меня, не ждите. — И так как Костадин не взял у него оружия, Манол сам положил его в телегу.

Костадин решил дождаться его дома и все же узнать тайну, которую они не хотели ему открыть. Вернувшись домой, он велел Янаки отвести лошадь в конюшню, забрал ружья и отнес их в лавку через заднюю дверь. «На что они ему? — размышлял он. — Может, пожива, поэтому он и взял? Вот еще: продавать их!» — Вся эта история тяготила Костадина, потому что отвлекала его внимание от тех тревожных мыслей, с которыми он ехал в город, и потому, что разлучила с женой. Отчего он решил, что мир страшен? И почему нельзя жить иначе? Понимает ли это Христина и что все это значит, самовнушение это или правда? Он припомнил всю ту картину: освещенное неполной луной поле, крик филина, лай гончих, черные вздыбленные леса, Христина, поющая на меже, забывшая о нем, ее виноватая улыбка, блеск ее глаз… Его охватил вдруг необъяснимый страх, и он тотчас же почувствовал нестерпимую потребность поскорее выбраться из темной лавки, пропахшей бакалеей, и бежать к свету, к Христине, словно там сразу все станет ясно. Он запер на замок дверь и поднялся в гостиную, где его ждали родные за накрытым к ужину столом.