Из моей копилки
Шрифт:
– Бог по пути…
Или:
– Мир дорогой…
Перед исповедью старики и старухи обходили соседей и за целый год после всяких неурядиц просили прощения:
– Простите меня, грешную, я на исповедь пошла…
– Бог тебя простит, а мы и подавно все забыли. Ты нас прости…
Попавшему навстречу с доброй ношей грибов, ягод или идущему с мешком зерна говорилось:
– Носить не переносить!..
Даже петуху, подмявшему под себя курицу, походя замечали:
– На сто яиц!..
Умершему желали:
– Царство небесное, светлое место, поближе ко Христу…
Женщине, родившей ребенка:
– Дай бог не заскребыша (то есть не последнего).
Картежникам во время игры:
– Сто рублей на выигрыш!
29. ПСАЛТЫРЬ
СТАРАЯ, с кожаным корешком книжица, с жестяными накладками. На обложке – рельефное изображение царя Давида, псалмопевца и великого (по библейским сведениям) распутника, под обложкой, на чистых листах, за неимением другой бумаги, записывались события и происшествия.
«Сия книга, именуемая Псалтырь, куплена за два рубля серебром у Никодима, пономаря Кихтенской церкви Кузьмы и Дамиана, и принадлежит отныне Кондратию из деревни Попихи, по прозвищу Коняха. Лета Господня 1816 от Р. X. по возвращении моем с царской службы и покорения Наполеона и его войска».
«Я, Кондратий, женился на Марфе Прокопьевне, мне 36 лет отроду, ей же всего 22».
«Родились и умирали дети двое. Младенцы Федор и Оленька».
«В Тюляфтине сгорела ветряная мельница и 8 изб. Лето 1823».
«Скончался в бозе царь государь Александр Первый. Его заменил императорское величество Николай Первый, 1825 год».
«В том году от оспы много поумирало, нас бог миловал».
«Родился сын мой Александр Кондратьевич, записан в церкви под фамилией Коняхин. Лето было без дождей, хлеб вздорожал. Барин Головин и управитель злее собак».
«1828, весь год около нас свадеб не было. Помещик многих отправил пешим ходом в Питер на земляные работы».
«Скончался Кондратий и похоронен на Петровке с правой стороны у летней церкви. Мир праху его».
«На озере затонула от бури баржа с мукой братьев Ганичевых из Устья».
«Взяли в солдаты и угнали воевать с турками в Крымскую губернию Александра Коняхина, господи, спаси его и помилуй».
«1855, новый царь Александр 2-й. Коняхин вернулся без ноги, получил медную медаль. Сия книга принадлежит ему и более никому».
«1858 год, головинские деревни перешли во владение Никольского барина Межакова и наша Попиха туда же, хрен редьки не сладче. Одного Межакова допреж убили, за это повесили пятерых да двенадцать на каторгу…»
«Говорят, есть царский указ о свободе, обещают читать в церкви, да не торопятся… Весной 1862 года оповестили манифестом, делили землю по душам на полосы. Всем розданы оброчные книжки платить каждый год за землю».
«Проезжал нашей деревней архиерей в Никольское через два дня назад. Ехало четыре тройки, две пары и урядник. В Беркаеве громом убило в поскотине двух лошадей».
«От меня, Коняхина, народился и от супруги Александры после трех девочек сын Иван, записал в метриках под фамилией Конин, ибо Коняхин есть прозвище нам уличное. Священник не перечил. Дано за крещение один рубль».
«Опять война с турками. Безногих не берут, нам сидеть дома. Взяли нашего дядьку Хлавьяныча, холостого бобыля. 1877 г.».
«Постигло несчастье: помещики подкупили разбойников и убили царя освободителя. За то, что он отобрал мужиков и землю от господ в свое распоряжение. Поп говорил проповедь, многие ревели».
«1881 по 1894 год царствовал царь миротворец, при нем войны не было ни с кем. Все стали бояться русских после победы над турками».
«1904 год, объявился с войной японец. От нас забрали в солдаты троих: Алексея Паничева, Турку по прозвищу, Васю Росохина из Преснецова. Брали еще Ваську Шкилетенка из Кокоурева, да вернулся с белым билетом… От второй жены Марьи Петровны у меня, Ивана, родился сын Константин, крестили на дому. В метриках исправлена наша фамилия. Отныне мы пишемся Коничевы, как полагается. У многих фамилии кончаются на „чев“. Мы не хуже всяких Ганичевых, Параничевых и тех же Грачевых и Драчевых. По поводу рождения сына пропито на вине с дьяконом, крестным и соседями три рубля».
«1906 г., Алеха Турка вернулся к сенокосу домой целым. Росохину японцы прострелили левое плечо, и оторваны два пальца. Пахать и косить может… В Вологде бунтуют. К нам в Устье-Кубенское ждут казаков…»
На этом записи кончаются. Смерть моей матери и отца, последнего владельца «сей книги», не отмечены.
Эту тяжелую, жестью окованную книгу после окончания церковноприходской школы я не раз читал над покойниками.
И всегда с интересом перечитывал в ней записи доморощенных историков.
30. ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ ХУДОЖНИКОМ
В КОРОВИНСКОЙ церковноприходской школе я учился третий год. Учился отлично, по всем предметам пятерки, а иногда и с плюсом.
Память на молитвы и стихотворения была у меня удивительная. Без надобности, сверх урочных заданий, знал наизусть тропари, кондаки, псалмы. Одно плохо: не владел голосом, не мог петь. Стеснялся в присутствии своих сверстников подать напевно голос. Но мне это не ставилось в вину, а считалось физическим недостатком. Я думал иначе.
Голос все-таки был. Где-нибудь на речке, на берегу, свесив ногу к журчащей воде, я пел что было мочи, наслаждаясь своим голосом, назло всем, кто считал меня безголосым. Пел пасхальные песнопения: «Ангел вопияше…», «Святися, святися, новый Ерусалим…» Вокруг не было ни души. С церковных мотивов меня вдруг сворачивало на частушки с такими завитушками, за которые от опекуна мог бы получить нещадную дрань. И ладно, что меня никто не слышал. Не регентом мне и быть, не протодьяконом…
Из всех уроков в школе больше всего мне по душе рисование. Я даже не верил своим глазам, когда в моей клетчатой тетради из-под остро отточенного карандаша выходили орнаменты, затем появлялись цветы, грибы, церкви, отдельные части человеческого тела, птицы и животные, точно на зависть моим товарищам по классу, у которых рисование не получалось.