Чтение онлайн

Маленькая резолюция, а жизнь Павла Лазунова с этого поворотного пункта судьбы пошла совсем по другому руслу…

Я взял адрес кротолова Лазунова, послал ему письмо. Получил ответ:

«Смотри-ка, жив курилка! – писал мне обрадовано Павел Лазунов. – Я тоже жив. А мне семьдесят. Живу, как бог: ружье отличное, патронов мешок, озеро под окном, рыбацкие снасти – какие угодно. Весной в разлив из окна избы острогой щук накалываю – и в котел. Для похвальных грамот на стенах места не хватает. Жена все та же. Удалась баба поповских кровей. Про детей что тебе написать? Все мои дети не в меня пошли. Все до одного – ученая интеллигенция. Приезжай рыбачить и охотиться. Рад буду, да и ты не пожалуешься…»

Я обещал приехать, да, к сожалению, так и не собрался. Надвинулась старость и помешала моим дальним разъездам.

ЗА ВСЮ свою жизнь я знал только двух человек, которым перевалило за сто лет… Первый из них – наш приходский Паша-пономарь. Он не говорил, сколько ему за сто, но, рассказывая о себе, старался каждый раз напомнить, что родился он при Наполеоне и пережил на своем веку пятерых царей, и это легко доказывал перечислением их и пригибанием пальцев одной руки. И еще он называл себя «Бессмертным». Поводом для такого, весьма опровержимого утверждения было пономарю якобы видение: однажды, во время тяжкой болезни, самая настоящая смерть – костлявая, безносая, с косой и мешком гремучих костей – приходила к нему, постояла около постели и, махнув рукой, пролепетала: «Живи, Павло, от тебя ни пользы, ни вреда никому нет, а на том свете такие не нужны…» – и ушла смерть от него, не оглянувшись.

Ободренный такие «видением», Паша продолжал служить, подпевая попу во время молебствий. Правда, язык у Паши после ста годов стал заплетаться: вместо «господи» он говорил «вошь поди», вместо «верую» – «вырою» и т. д. Поп его терпел, а молящиеся считали, что бог не такой дурак, чтобы не понять истинный смысл язычного заплетания.

Умер пономарь как-то незаметно, тем самым опровергнув пущенный им слух о своем бессмертии…

Второй экземпляр долголетия – старушка дальняя родственница моей свояченицы, жительница Осиновой Рощи – бывшего имения князей Вяземских. Звать ее Агафья Степановна Алексеева.

В молодости, по ее словам, она была красива, и сам князь на ее красоту зарился. А служила она у князя кастеляншей, ведала всем бельевым хозяйством – от носовых платков до самых дорогих скатертей. Вышла замуж за княжеского банщика, прижила немало детей. Старшей ее дочери было восемьдесят семь лет, а на вид ей нельзя определить и шести десятков.

– Эта вся в меня вышла, моя копия, – говорила Агафья Степановна о своей старшей дочери.

Происхождением Агафья была чухонка, икон не признавала, а читала молитвенник на финском языке. Понимал ли ее господь-бог – о том судить трудно, надо быть слишком матерым полиглотом, чтобы всех иноязычников понимать.

Впрочем, в этом усложнении сам бог и повинен. Не надо было во время строительства Вавилонской башни смешивать языки. Тогда бы не нужны и словари, и переводчики. Все стояло бы просто, прочно и на своем месте…

Однажды, во время выборов в местные советы, в Осиновую Рощу к дремучей старушке Агафье Степановне явился корреспондент вечерней газеты с фотоаппаратом и коротким разговором:

– Сколько вам лет, за кого голосуете? Доберетесь ли на своих ногах до избирательного участка?

Заглянув для достоверности и в паспорт, корреспондент прикинул в уме возраст избирательницы. Заснял ее в трех видах и решил еще побеседовать с одним из сыновей этой старушки, стародавним пенсионером:

– Будьте добры, расскажите в нескольких словах о вашей мамаше…

– С удовольствием. Годы ее вам известны. Она еще в силах. У нее свое хозяйство, мы не касаемся. Кормит двадцать куриц. Яйца носит на станцию Левашове по рублю за десяток. Каждый день выпивает по маленькому шкалику водочки и никогда-никогда ничем не болеет. Памятью стала ослабевать. Боимся, как бы, уходя из дому, не заблудилась. Себя в обиду не дает. Ругается, ни кому не уступит. В блокаду с места не сдвинулась. Впрочем, она и все мы, ее дети, в этом домишке родились, у пруда и княжеской бани… Еще скажу: зрением не страдает. Читает без очков. Пишет разборчиво, но иногда русские буквы по забывчивости ставит рядом с финскими. Живет она попеременно у своих сыновей, дочерей и внуков. Конечно, не обижаем. Все мы тут друг от друга неподалеку живем испокон, со времен Вяземских, а, может, и раньше…

– Очень благодарствую, – сказал корреспондент.

И назавтра в газете заметка:

Все в заметке было отражено правильно. В одном ошибся корреспондент: вместо «ста девяти лет», написал – «в беседе со мной она заявила, что ей сто десять лет и на избирательный участок придет сама, без посторонней помощи, и охотно отдаст свой голос за того, кто пропечатан в бюллетене…»

Давно так не возмущалась Агафья Степановна, как возмутилась, прочтя что ей в газете прибавлен целый год возраста.

– Надо пристыдить вруна! Где сто десять? Мне пока и до ста девяти лет восьми дней не хватает!..

Взяла большой лист бумаги и крупными, четкими буквами вывела:

А дальше, обратясь к сыну, зятю и внучатам требовательно сказала:

– Чего смеетесь, окаянные, подскажите, как от клеветы защититься. Отродясь в газету не сочиняла…

КАК-ТО Лениздат направил меня в один из районов Ленинградской области – написать книжку об опытном пастухе Хамове. С этим заданием я оправился. Книжку написал. Ее никто не приметил, и попала ли она в руки другим, менее опытным пастухам, о том не ведаю.

Во время этой поездки в район мне запомнилась одна житейская деталь.

В колхозе жителей было немного, да и те по причине недостаточной заинтересованности не очень-то старались на колхозных полях.

Осенний месяц был дождливый, надо спешить убирать картофель.

Из Ленинградского университета приехали в колхоз студенты.

Дело двинулось, невзирая на непогодь и на то, что труд студентов не оплачивался. Одна из хрупких городских студенток, назовем ее Таней, была определена на более легкую работу. На тихой, смирной и заезженной лошадке она отвозила с поля выкопанную картошку и сваливала в деревне на луговину около хранилища.

Ребята-студенты еще продолжали трудиться, а Таня, кончив свое дело, приехала с последним возом, сгребала лопатой картофель с телеги, и теперь надо было выпрягать лошадку и пустить на подножный корм, а сбрую убрать под прикрытие, чтоб не мокла под дождем. Это оказалось для Тани самым трудным, невыполнимым.

И все-таки она попыталась обойтись своим умением и силами.

Сняла с лошади узду, и дальше дело не поддавалось. Она и так и эдак. Не получается, да и только!

Колхозников она постыдилась просить на помощь.