Чтение онлайн

– О чем, господа?
– спросил он, присаживаясь к роялю.

– О немцах, - ответил Вальронд.
– О немцах на флоте. Фон Ландсберг небрежно пробежал пальцами по клавишам:

Флот имперской метрополии,

Он не жмется к берегам.

Далеко от Галлиполи

До прекрасных наших дам.

В Гельсингфорсе по эспланаде

Мы пройдемся вечерком...

– И еще - гаф!
– раздраженно заметил Фиттингоф.
– Немцы на флоте, немцы в армии, немцы при дворе... К чему все это?

Хлопнула крышка рояля - фон Ландсберг вмешался в спор:

– Погоди, баронесса, мы здесь люди свои, и никакого гафа от Женьки нет. А что есть? Есть: антинемецкие настроения на флоте, которые очень скрытно представляют собой настроения антивоенные. Антивоенные - это почти большевистские. Но известно ли вам, что когда матросов с "Гангута" судили, то прокурор назвал их "неразумными патриотами"? Патриотами, именно патриотами!
– подчеркнул фон Ландсберг.

Тут Женька Вальронд встал.

– Комедь ломаете?
– выпалил он.
– Где это видано, чтобы, в России казнили людей за то, что они искренне любят Россию?

– Они выступали против нас, - сказал Фиттингоф.
– Против офицерского корпуса... А ты ничего Не понял.

– Ну конечно, - обиделся мичман.
– Где уж мне, французу из Торжка, понять вас... немцев с Васильевского острова?

Обиженный, он снова заперся в одиночестве. И слышал, как в соседнюю каюту мичмана Носкова тихо кто-то скребся... "Ну конечно же, это опять Харченко!"

Машинный унтер-офицер Тимофей Харченко деловит.

– Ваши благородия, - говорит он мичману Носкову, - самые трохи обеспокою. Ежели, скажем, давление пара на площадь котла... опять же и кофициента. Берем мы эту кофициенту и делим ее на удельный вес пара... Потому как я практик и башкою не понимаю... Практик!

Носков, тихий карась-идеалист, выслушивает длинное матросское предисловие, потом хлопает по койке:

– Садись. Растолкую...

Дело в том, что Харченко мучается - уже третий год. Мучается ужасно творчески. Школа машинных подпрапорщиков в Кронштадте манит его, ласково и отрадно. Выбиться! Только бы получить погоны, стать на первую ступеньку той сверкающей лестницы, по которой легко взлетают благородные господа офицеры. А потом, годам к сорока, можно и на торговый флот. Там-то уж хозяин! Только бы вот сейчас... Выбиться!

На толстом запястье Харченки крутится тяжелый серебряный браслет. Унтер, с треском, словно орехи, разгрызает хитрые формулы. Лбом прошибает теоремы, словно баран новые ворота, и сам постоянно удивляется:

– Проник! Осознал! Покорнейше благодарим, ваши благородия. Трохи еще обеспокою. А вот старший инженер-механик - даст он заручку за меня или не даст?..

...В каюте старшего лейтенанта Федерсона - чисто, благонравно, пристойно. И не болтаются в рамочках фотографии голых скачущих девок (как, например, у мичмана Вальронда), нет - каюту механика украшают виды Везувия, водопада Ниагара; одинокий путник, что застигнут метелью в Швейцарских Альпах, уже замерзает, - бедняжка, смотреть на него жалко...

Сейчас Федерсон с помощью пинцета кормит двух противных хамелеонов, которых бережно содержит от самого Цейлона. Тараканов на "Аскольде" в избытке, и длинные языки зеленых безобразников жадно сглатывают хрустящую добычу.

Самого Харченки как будто и нет в каюте.

– Итак, мичман...
– Федерсон замечает только Носкова. Трюмный объясняет цель визита: школа подпрапорщиков, сын народа, Кронштадт... такие люди нужны флоту тоже...

– Зачем?
– произносит Федерсон, впервые поглядев на Харченку. Объясните, мичман, зачем?

И вдруг механик с ужасом думает, что, случись такому вот Харченке стать офицером, и тогда этот хитрый хохол будет ходить по нужде туда же, куда ходит и он, Федерсон... В каюте механика сразу повеяло запахом чистоплотной карболки.

– Нет, нет, - передернуло Федерсона.
– К чему умножать ряды плохих специалистов корпуса машинных офицеров? Не лучше ли, мичман, вашему протеже оставаться нижним чином, но зато... Зато хорошим младшим специалистом!

Хамелеоны сочно хрупают тараканов. Везувий извергается, Ниагара рушится, одинокий путник замерзает...

– Ваши благородия, - почти орет Харченко, - дозвольте теорему господина Гаккеля разрешить? Вот прямо здесь... решу! Только бумажки дайте...

– Тебе это не нужно. Твое дело - реверс машины. Харченко близок к отчаянию и ставит ва-банк.

– Ваши благородия, - говорит он вкрадчиво, - вы же мне сзаду плюнули. И - ничего? За плевок этот дозвольте в школу пра... подпра... Это как понимать? Добро бы - в рожу, а то - в спину! И не вытереться. Людей стыдно. Прикажите только, и любую формулу, не сходя с места... Прямо вот здесь, только бумажки дайте!

Федерсон неумолим: чистота офицерского гальюна да будет свята! Тем временем Иванов-6, по-стариковски не торопясь, собирается на берег. Глухие рыдания прерывают его сборы. Кто-то плачет под самыми окнами салона.

Это Харченко, который знает, где именно надо плакать...

Растроганный такой любовью к службе, Иванов-6 обещает завтра же своей волей отправить Харченку в школу машинных подпрапорщиков. Но ставит условие:

– Офицером вы вернетесь только на мой крейсер. Я очень ценю вас, Харченко, как специалиста...

Иванов-6 разговаривал с унтером уже на "вы", как с будущим товарищем по офицерскому корпусу. В этом большая разница между Ивановым и Федерсоном...

Шатающийся от счастья Харченко решил дать своим приятелям хорошую отвальную.

Оставался на крейсере и боцман - Власий Труш, заглянуть в каюту которого просто необходимо. Каюта боцмана примечательна: где только можно, повсюду горят яркие этикетки консервов с ананасами, закупленных еще на Цейлоне. Всего 840 банок, пузатых и нарядных. Полвека существует уже на русском флоте традиция всех боцманов - спекуляция на ананасах. В Сингапуре такая банка обходится в 25 копеек на русские деньги, а в Петербурге боцмана сшибают за каждую по рублю. От этого большой доход и даже привлекательность флотской службы...