Избавление
Шрифт:
Жуков, не привыкший в жизни лавировать, по натуре прямой, не счел нужным отмалчиваться и сейчас.
— Товарищ Сталин, мы накануне завершения тяжелой войны… И возможно, сейчас не время ворошить в памяти прошлое, но я не могу умолчать и считаю, что по отношению к некоторым допускался перегиб…
— Кто эти некоторые? — спросил Сталин нервно, поглядев на Жукова как будто с неприязнью.
— Хотя бы Рокоссовский. Относительно его невиновности я лично писал наркому обороны… Комбриг Шмелев…
— Шмелев?.. — нехотя спросил Сталин и смолк.
— Питерский, из народа. Перед войной был посажен, а сейчас командует армией, генерал. Достойный похвалы, умный, волевой…
Для Сталина сейчас был неприятен этот разговор. И, шагая по мокрой дорожке, он обдумывал, что ответить маршалу.
— Товарищ Жуков, когда большое и сложное создаешь, обязательно ошибки будут. Без этого нельзя. Тем более за всем уследить невозможно. Но наши действия в основе своей оправданы. Время все расставит по своим местам.
Ответ был не совсем убедительный, и Сталин, понимая это, хотел добавить что–то, но не добавил, не вернулся к прежней мысли.
Они прошлись до дальнего и затемненного угла парка, и, делая поворот обратно, к даче, Сталин вернулся к разговору, с чего начал:
— Природа отводит недолгую жизнь человеку, и все равно он должен всего себя отдать борьбе. — Сказав, Сталин помолчал, тень не то суровости, не то печали легла на его лицо. — Жаль сына Якова, долгое время склоняли его к измене фашисты… Чтобы он, Яков Джугашвили, выступил против большевиков, против Сталина, отца? Никогда! Я знаю Якова и верю… Сталин не мог далее выговорить, будто поперхнулся.
Шли дальше в глубокой задумчивости.
Вдруг маршал Жуков обнадеживающе посмотрел на Сталина и намекнул, что надо бы предпринять агентурную вылазку и вырвать Якова из лап гестапо, а может, и ради этого двинуть скорее фронт на Берлин.
— Ради спасения сына Сталина фронт скорее двигать не нужно, — ответил Верховный. — Недавно через одну нейтральную страну правители фашистской Германии обратились к нам с предложением обменять Якова на Паулюса…
В этот момент на дорожку, почти у самых ног идущих, сел скворец. Растрепанный, с серыми крапинками на спине, он деловито начал что–то искать темными бусинками глаз.
Сталин, а вслед за ним и Жуков остановились, пережидая. Иосиф Виссарионович невольно улыбнулся. Жуков подивился, что Сталин прервал даже мысль о собственном сыне. Скворец захватил в клюв сухую веточку и взлетел.
— Гнездо создает… Все стремится к потомству… — каким–то приглушенным, тоскующим голосом проговорил Сталин, быть может именно в эту минуту особенно остро переживая свое давнее одиночество. — Но что я мог ответить нейтралам? Что? — вернулся он неожиданно к прерванной мысли.
— Вероятно, надо было согласиться. Ради исключения, сын ведь… добавил Георгий Константинович, который души не чаял в своих дочках и понимал, какое горе испытывает отец, когда теряет ребенка.
— Нет, товарищ Жуков, — сказал наконец Сталин. — История еще не знает примера, чтобы рядового офицера обменивали на фельдмаршала!
Ответ Сталина, даже сам тон — резкий и твердый — поверг маршала в смятение. В правильности этого поступка Верховного Жуков мог и сразу не сомневаться, но ему он показался жестоким.
— Тяжелая эта война, — как бы продолжая отвечать Жукову, говорил Сталин. — Почти каждая семья потеряла в войне. Тяжелая… Ну, пойдемте, обсудим наши берлинские дела, — сворачивая с дорожки к даче, пригласил Сталин и решительно поднялся по ступенькам, распахнул дверь.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Когда они вернулись на дачу, в зал, отделанный ореховым деревом, Сталин посмотрел на командующего, желая что–то спросить, и Жуков счел уместным заговорить первым. Не скрывая всей сложности последней битвы, он доложил, что берлинские дела складываются пока неутешительно, что войска фронта, стоит дать приказ, пойдут в наступление, солдаты рвутся в бой, но мешает померанская немецкая группировка, которая нависла ссевера, имея намерение нанести сильный удар во фланг и тыл фронта.
— А это… это пахнет срывом решающего наступления непосредственно на Берлин, — угрюмо добавил командующий.
— Сколько войск имеет эта группировка? — спросил Сталин.
— По нашим сведениям, до сорока дивизий. Крепкий орешек!
Они подошли к карте, Сталин проследил расположение германской группировки, затем, ни о чем не спрашивая, прошелся по залу.
Словно бы продлевая время для раздумий, Сталин велел подавать на стол. Обедал он в строго заведенное время, ни часом раньше, ни часом позже, а сегодня прогулка его затянулась, к тому же надо было подавать к столу на двоих, и если блюда хозяина работавшая у него на кухне пожилая женщина знала отлично, то его гостя, маршала Жукова, о ком наслышана была препорядочно, не знала, чем угощать, и она спросила, обращаясь к маршалу, что бы он пожелал на обед.
Жуков не хотел утруждать хлопотами и ответил:
— Принесите по вашему усмотрению. Фронтовики — народ непритязательный. Щи да каша — пища наша, — отделался он шуткой.
— Товарищ Жуков, не надо прибедняться, — заметил Сталин. — Мне известно, что вы любитель рыбных блюд, да к тому же и рыболов. — И кивнул в сторону старушки: — Принесите маршалу что–нибудь из свежей рыбы.
Та развела руками:
— Иосиф Виссарионович, нету ее нынче.
— Не стоит, товарищ Сталин, беспокоиться, — поспешно добавил Жуков.
— Ну, ладно, чем богаты, тем и рады, — улыбнулся Сталин.
Невольно подумалось Жукову, что вот он, Сталин, глава партии и государства. Верховный главнокомандующий, на своих плечах несет огромную, поистине титаническую ношу, а не устроен в быту и, в сущности, живет одиноким… И от самой дачи на маршала повеяло сейчас холодом этого одиночества и совсем не радостной тишиной. Видимо, сама обстановка быта в какой–то мере влияла на его образ жизни, на характер. Так, — и Жуков об этом тоже знал — пищу ему, как правило, варили строго избранные повара. Убирать в комнатах и заниматься на кухне доверялось только старушке.