Избавление
Шрифт:
Между тем голос слышался крепкий, совсем здоровый.
— Парадоксы случаются на войне, — говорил один. — Мы штрафников на самое опасное, гибельное место посылали… И атака их была вспомогательная, ложная. Проще говоря, на погибель их слали, а они, вишь… Сумели помочь прорвать оборону… И вон куда махнули! — доносилось до Кострова.
Этот голос проплыл мимо и начал удаляться, будто тонул в вязкости предрассветного воздуха.
Кострову ничего не оставалось, как крикнуть. Напрягая дыхание, он подал невнятный зов о помощи. То были не слова и не крик, а стон. Хриплый, будто исторгнутый из земли.
— Слушай, кто–то лежит. Притворился, — и произнесший эти слова, засветив жужжащим фонариком, грозно добавил: — Кто тут?
— Я… Это я… По–омо–гии-те… — слабо, на потере голоса, промолвил Костров и приподнялся на локте, точно просовывая в темноту голову.
Человек склонился над ним — огромный и неуклюжий, будто запахивая и совсем прикрывая шинелью. Не дотронулся рукою, только сказал своему напарнику, что лежит какой–то раненый и надо, мол, позвать санитара, чтобы подобрал и свез в медсанбат.
— Товарищ генерал… — позвал другой, ушедший вперед, и Кострову послышалось, что это голос Завьялова. — Генерал Ломов, где вы? Вон немецкий танк, почти исправный… Да чего вы там? Раненых на поле много, подберут без нас…
Ломов переступил через лежащего и зашагал.
У Кострова будто оборвалось сердце. Он рухнул наземь, зарылся лицом в песок. Лежал, терзаемый обидой, гневом и своей беспомощностью. Лежал терпеливо, уже не прося о помощи, и никого не звал. Холодел, стыл, мерз телом и духом, скорее, от нервного потрясения и одиночества на поле минувшего боя.
"Генерал Ломов… Товарищ!.." — слышалось ему всю длинную ночь.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Телеграмму приняли из Москвы по аппарату Бодо. Но оказывается, и телеграммы могут опаздывать.
В ней сообщалось:
"Наблюдаются факты грубого извращения приказа No 227. Вместо насаждения подлинной воинской дисциплины и усиления борьбы с действительными паникерами и трусами под эту категорию попадают иногда честные и стойкие бойцы и командиры. Так, расследованием установлено, что заместитель командующего фронтом генерал Ломов П. С. лично отдал приказание капитану Кострову А. Д. и вверенным ему бойцам расстрелять немецкую транспортную колонну, в которой находились раненые и обмороженные. Несмотря на выполненный приказ и очевидные проявления гуманности, капитан Костров властью генерала Ломова был разжалован в рядовые и отправлен в штрафную роту.
Подобные проявления бесчинства допускались Ломовым и ранее неоднократно.
Распоряжением заместителя Верховного главнокомандующего генерал Ломов П. С., как неспособный выполнять обязанности заместителя командующего войсками фронта и за факты произвола и бесчинства, допущенные по отношению к военнослужащим батальона и его командиру т. Кострову, от должности отстранен.
Восстановить т. Кострова А. Д. в прежнем звании "капитан" и во всех других правах командира, а за подлинно гуманные поступки, поднимающие авторитет советского офицера, наградить орденом Красной Звезды…"
Прочитав телеграмму, Шмелев невольно потянулся за носовым платком и начал вытирать глаза. Последнее время Николай Григорьевич все чаще замечал за собой эту слабость: стоило ему поволноваться, как на глазам появлялись слезы, "Нервишки сдают", — подумал он с сожалением.
Он позвонил в свою прежнюю дивизию, связался с Гребенниковым и заговорил волнуясь:
— Иван Мартынович, дело есть. Срочно кати ко мне.
— Но я же шефами занят… Свалилась эта Верочка на мою голову, не знаю, как и успокоить, — пожаловался Гребенников.
— Как раз ее и касается. Получена телеграмма из Москвы, наша докладная сыграла роль… Да–да, выиграли, можно сказать, битву. Приезжай — узнаешь, — и повесил трубку.
Штаб дивизии находился поблизости, и Гребенников примчался на "виллисе" очень скоро.
Зайдя в блиндаж командарма, Иван Мартынович кивком поздоровался со Шмелевым, перехватил из его руки протянутую телеграмму, бегло пробежал глазами, снова углубился в чтение, затем, хмурясь, проговорил:
— Ну и ломовщина.
— Сковырнули, — произнес без всякой радости Николай Григорьевич. — И мы могли быть довольными, но… опоздали.
— Искоренять зло никогда не поздно.
— Разумеется, — кивнул Шмелев и потер переносицу. — Но вот с Костровым… Ты бери с собой эту девчушку и скачи в расположение штрафной роты, забирай его оттуда… Но боюсь, что он уже искупил свою мнимую вину…
— То есть как это?
— А так… В Голой долине, на Северном Донце, насколько мне известно, второй день идет сражение… Там была введена в бой штрафная рота. Потери, конечно, понесла…
— Да-а… — озадачился Иван Мартынович. — Но если… что произошло с Костровым, не надо бы девицу везти. Убивать горем…
— Она будет еще хуже убита. Проклянет всех, и нас с тобой, если правду не узнает… Будем надеяться на благополучный исход. Растолкуй ей все без прикрас. Горькая правда лучше сладкой лжи.
Николай Григорьевич встал, давая понять, что медлить некогда и что дорог каждый час.
Времени на обратную поездку и на сборы Ивану Мартыновичу потребовалось немного, и вот уже зеленый "виллис" катил по пыльной, исслеженной фронтовой дороге. Сидевший рядом с водителем Гребенников то и дело оборачивался, глядя на Ксенофонта, увязавшегося с ними в поездку, а чаще — на угрюмо притихшую Верочку.
Поглядев на карту, Гребенников начал сличать ее с местностью и шепнул водителю, что они уже проскочили, надо вернуться и ехать вон по той развилке, направо в лесок.
Когда приехали, Гребенников оставил сидеть в машине и Ксенофонта и Верочку, а сам куда–то ходил, с кем–то говорил. Потом поехали дальше. Отрезок пути Гребенников не говорил, был сосредоточен и молчалив. Вновь останавливались, и вновь Иван Мартынович ходил с кем–то говорить, у кого–то узнавать. Вернулся суровый, не зная куда и прятать разгневанные и вместе с тем жалостные глаза.