Чтение онлайн

— Дед твой — он полоумный был, — дружелюбно пояснил Петер, когда мальчики спускались по лестнице. — Он эоловы арфы делал, этим только сумасшедшие занимаются. А отец твой и дядья — они все тоже малость тронутые. Да ты, Орфей, не горюй, подумаешь! — ободряюще добавил он.

Петер не мог прийти на елку в Бастилию, под большим секретом он открыл почему: у него есть собственная елка.

— Пошли покажу, хочешь? — соблазнял он Орфея.

Орфей весь продрог. Призрачные вздохи сквозняка в эоловых арфах на церковном чердаке все еще звучали у него в ушах. Охваченный любопытством, он следовал за Петером. Северная окраина города осталась позади. Земля сверкала инеем, и звезды дрожали на морозе.

— Гляди, как они там шевелятся! — сказал Петер. — Это ангелы с ними играют, фукают на них!

Над взгорьями вспыхнуло северное сияние, оно стремительно ширилось и яростно полоскалось огромным, во все небо, парусом.

— Ты только не очень-то смотри по сторонам, — шепотом предостерег Петер. — Тут привидения кишмя кишат!

Они подошли к замерзшему ручью с перекинутым через него хлипким деревянным мостком. Петер остановился и замогильным голосом сказал:

— Слышь, Орфей, вот тут, у мостка, жуть сколько привидений водится, тут всегда старик один ходит, мертвец, в руках палка, а впереди гуси бегут, много-много. И гуси эти — тоже привидения! В темноте так и светятся! Гляди, вон они идут! Хотя нет, это не они. Ну, ты еще, может, потом их увидишь. А глянь-ка вон туда! — Петер указал рукой на ветхий сарайчик. — Ты когда-нибудь его замечал?

Орфей что-то не помнил, вроде не замечал.

— Так я и знал, — сказал Петер, — он же здесь только в сочельник стоит. А то его и нету совсем. Он с неба сюда спускается. Это в нем младенец Иисус родился!

Орфей в задумчивости остановился перед сарайчиком, чтобы получше его рассмотреть. Он, конечно, не верил сказкам Петера, тот вечно хвастал и сочинял. Но этот полуразвалившийся домишко и правда выглядел так необычно: островерхая стена его бледным мерзлым треугольником торчало в прозрачном воздухе, серовато-блестящая, как серебро, и будто выцветшая от северного сияния и звездных лучей.

— Пошли, что покажу! — шепнул Петер. — У меня ведь здесь елка-то.

Он отворил скрипучую дверь. Орфей вошел, сгорая от любопытства, в нос ударил острый запах гнили, и в темноте послышалось приглушенное фырканье. Это были сестры Петера, которые уже сидели и ждали. Петер чиркнул спичкой, и все они увидели маленькую елочку, стоявшую на бочке и сверкавшую мишурой и золотым дождем.

— Ну вот, теперь ты видел, — сказал Петер, когда спичка погасла. — Пока не будем зажигать, потом.

— А где ты ее взял? — спросил Орфей.

— Она всегда здесь стоит, — шепнул Петер, — это же настоящая Вифлеемская елка!

— Неправда, он ее своровал! — В темноте опять послышалось фырканье.

— А ты, Грета, лучше помалкивай, — хмуро пригрозил Петер, — а то как впущу призраков и черта в придачу, тогда узнаешь!

Он снова чиркнул спичкой и второпях показал Орфею какие-то разноцветные вещицы в картонной коробке. Это были елочные свечи, мишура и несколько пряников и печений.

— Хочешь, оставайся с нами, — дружески предложил Петер.

Но Орфею надо было домой, к себе на елку.

— Только смотри, осторожно, когда отсюда пойдешь, — предостерег Петер прежним зловещим голосом. — Тут теперь духи на каждом шагу караулят!

Дома, в подвале Бастилии, дивно пахло вкусной едой и хвоей, в большой гостиной зажгли елку. Сириус, Корнелиус и его жена, а также старый Фриберт Угольщик со своей собакой сидели вместе со всеми за праздничным столом, а попозже пришли еще Смертный Кочет с женой и дочерью, Оле Брэнди, Оливариус и Король Крабов. К еде подали пиво и водку. Сириус читал вслух Евангелие, а потом начали петь и музицировать, но в самый разгар праздника явился управляющий сберегательной кассой Анкерсен, переодетый рождественским дедом и с толстой палкой в руке.

— Вы тут поете псалмы? — растроганно сказал он, но в ту же секунду заметил рюмки и разразился зловещим стоном:

— Ах, Мориц, даже в этот святой вечер! Даже в этот самый святой час года!

Анкерсен взвинтил себя до горькой ожесточенности, однако по всему было видно, что сегодня он выступил в поход не как порицатель, но как благовеститель святого мира. В красном колпаке вид у него был довольно несуразный. Маленькая Амадея испугалась и заплакала.

— Отчего малютка плачет? — спросил Анкерсен и снял очки, чтобы их протереть. — Сейчас, малыши, погодите, вы-то ни при чем, коли взрослые надругаются над праздником Христовым и оскверняют святыню!

Он, пыхтя, опустился на стул и знаком подозвал Толстого Альфреда, стоявшего в передней с корзиной в руке. Анкерсен поместил корзину на полу у себя между ног, высморкался и достал из кармана несколько тоненьких религиозных книжечек:

— Вот, взрослые, это вам, почитайте и смиритесь! А то как бы не было поздно, сказано бо в Писании: он так придет, как тать ночью!

Сама собой получилась громовая речь, которая была выслушана в молчании, но постепенно Анкерсен отмяк, он погладил детишек по головкам, роздал им подарочки и гостинцы, а когда он узнал, что Сириус уже читал вслух рождественское Евангелие, взор его засиял кротостью, и он даже принял предложенный ему стакан пива. Девчушки больше не боялись его, он усадил их к себе на колени и щекотал под подбородком.

— Ну, нам засиживаться недосуг, нора дальше, — кивнул он, вставая, Толстому Альфреду. — Давайте-ка споем на прощанье «В светлый праздник рождества».

Все запели псалом, Мориц, Корнелиус и Смертный Кочет вторили, вышло красиво, и у Анкерсена запотели стекла очков. Он пожал руки всем присутствовавшим. Старой собаке Фриберта тоже перепал дружеский шлепок мясистой руки рождественского деда.

Когда Орфей в тот вечер лег спать, у него никак не выходили из головы диковинные останки эоловых арф на церковном чердаке и страх и кошмарные мысли терзали ему душу.

«Твой дед был полоумный, — раздавалось у него в ушах, — и отец твой полоумный, и дядья тоже». Он лежал, погруженный в тупую полудремоту на грани слез, и прислушивался к шуму, доносившемуся из ателье, где еще сидели взрослые. Фриберт Угольщик пел «Оле Воитель скрюченный лежит», непонятную песню про горе и нужду, про драки и воющую тьму. Хорошо бы было уже утро, и хорошо бы всегда было светло и одни только будние дни, чтобы жизнь прочно вошла в колею и стала совсем обыкновенной.Он цеплялся за это обыкновенное: утро и тусклое зимнее солнце, людские разговоры и смех, завтраки и обеды, уроки в школе, и ему все мало было, все хотелось еще обыкновенности, но по-прежнему не отпускал страх перед тем, что таится под спудом, перед незримой бездной ужасов и кошмаров, смерти и безумия. Когда засыпаешь, ворота этой бездны распахиваются настежь, и тогда приходится в полном одиночестве странствовать по обширным неведомым странам, по дорогам, где гуляют сумеречные ветры, по бескрайним пустыням, где души усопших живут своей беспокойной жизнью и где раздолье всяческому безумию.