Свет погас.Говорят, через часСвет дадут или нет.Слишком много мне лет,Чтобы ждать и гадать —Будет шторм или гладь.Далеко далекаТа живая рука.А включат или нет,Будут врать или драть, —Больше нет тех монет,Чтоб в орлянку играть.
(1967)
10. «Мое уходит поколенье…»
Мое уходит поколенье,А те, кто выжил, — что тут ныть, —Уж не людьми, а просто временем,Лежалые, уценены.Исхода нет, есть только выходы.Одни, хоть им уйти пора,Куда придется понатыканы,Пришамкивают «чур-чура».Не к спеху им, а коль заведено,И старость чем не хороша,По дворику ступают медленноИ умирают не спеша.Хоть мне осточертели горестиИ хоть такими пруд пруди,Я с теми, кто дурацки борется,Прет на рожон, да впереди,Кто не забыл, как свищет молодость,Кто жизнь продрог, а не продрых,И хоть хлебал, да всё не солоно,Кто так не вышел из игры.
(1967)
324. «Пять лет описывал не пестрядь быта…»
Пять лет описывал не пестрядь быта,Не короля, что неизменно гол,Не слезы у разбитого корыта,Не ловкачей, что забивают гол.Нет, вспоминая прошлое, хотел постичь яХоды еще не конченной игры.Хоть Янус и двулик, в нем нет двуличья,Он видит в гору путь и путь с горы.Меня корили: я не знаю правил,Болтлив, труслив — про многое молчу…Костра я не разжег, а лишь поставилУ гроба лет грошовую свечу.На кладбище друзей, на свалке векаЯ понял: пусть принижен и поник,Он всё ж оправдывает человека,Истоптанный, но мыслящий тростник.
(1967)
325. НАД СТИХАМИ ВИЙОНА
«От жажды умираю над ручьем».Водоснабженцы чертыхались:«Поклеп! Тут воды ни при чем!Докажем — сделаем анализ».Вердикт геологов, врачей:«Вода есть окись водорода,И не опасен для народаСей оклеветанный ручей».А человек, пустивший слухи,Не умер вовсе над ручьем, —Для пресечения разрухиОн был в темницу заточен.Поэт, ты лучше спичкой чиркайИль бабу снежную лепи,Не то придет судья с пробиркой,И ты завоешь на цепи.Хотя — и это знает каждый —Не каждого и не всегдаОсвободит от вещей жаждыНаичистейшая вода.
(1967)
326. НАДЕЖДА
Любой сутяга или скаред,Что научился тарабарить,Попы, ораторы, шаманы,Пророки, доки, шарлатаны,Наимоднейшие поэты,Будь разодеты иль раздеты,Предатели и преподобья —Всучают тухлые снадобья.И надувают все лекарства,Оказывалось хлевом царство,(От неудачника, как шкура,)Бежит нежнейшая Лаура,И смертнику за час до смертиПриятель говорит «поверьте»,Когда он все помои вылил,Когда веревку он намылил.Но есть одна — она не кинет,Каким бы жалким ни был финиш,Она растерянных и наглых,Без посторонних, с глазу на глаз,Готова не судить, не вешать —Всему наперекор утешить.О чем печалилась Пандора?Не стало славы и позора,Убрались ангелы и черти,Никто не говорит «поверьте»,Но где-то в темном закоулке,На самом дне пустой шкатулки,Хоть всё доказано, хоть режь ты,Чуть трепыхает тень надежды.
(1967)
327. В КОСТЕЛЕ
Не говори о маловерах,Но те, что в сушь, в обрез, в огрызНе жили — прятались в пещерах,В грязи, в крови, средь склизких крыс,Задрипанные львы их драли,Лупили все, кому не лень,И на худом пайке печалиОни шептали всякий день,Пусты, обобраны, раздеты,Пытаясь провести конвой,Что к ним придет из НазаретаХоть и распятый, но живой.Пришли в рождественской сусали,Рубинами усыпан крест,Тут кардинал на кардинале,И разругались из-за мест.Кадили, мазали елеем,Трясли божественной мошной,А ликовавшим дуралеям —Тем всыпали не по одной.Так притча превратилась в басню:Коль петь не можешь, молча пей.Конечно, можно быть несчастней,Но не придумаешь глупей.
(1967)
328. В ТЕАТРЕ
Хоть славен автор, он перестарался:Сложна интрига, нитки теребя,Крушит героев. Зрителю не жалко —Пусть умирают. Жаль ему себя.Герой кричал, что правду он раскроет,Сразит злодея. Вот он сам — злодей.Другой кричит. У нового герояЕсть тоже меч. Нет одного — людей.Хоть бы скорей антракт! Пить чай в буфете.Забыть, как ловко валят хитреца.А там и вешалка. Беда в билете:Раз заплатил — досмотришь до конца.
(1967)
329. «Что за дурацкая игра?..»
Что за дурацкая игра?Всё только слышится и кажется.А стих пристанет — до утраНе замолчит и не отвяжется.Другие спят, а ты не спи,Как кот ученый на цепи.Всю жизнь прожить в каком-то поезде,Разгадывая стук колес,Откроется и сразу скроется,И ночью доведет до слез,Послышится и померещитсяТень на стене, разводы, трещина.Песчинки, сжатые в руке,Слова о доблести, о храбрости.А ты, как рыба на песке,Всё шевели сухими жабрами.
330. «Быть может…»
Быть может…Тогда мечта повелевала мной,и я про всё забыл; но поневолевдруг поражен был радостной весной,смеявшейся на всем широком поле.Темно-зеленые листыиз лопавшихся почек прорастали,а желтые и красные цветы полямживую радость придавали.Был дождь похож на сотни ярких стрел,в листве играло солнце так задорно,и тополь зачарованно смотрелна гладь реки, спокойной и просторной.Пройдя так много тропок и дорог,в весну я лишь теперь вглядеться мог.Я ей сказал: «Ты, к счастью, запоздала,и вот могу я на тебя взглянуть!»Потом, предавшись новой, небывалоймечте, добавил тихо: «Снова в путь!И юность нагоню когда-нибудь».
331. «Однажды черт меня сподобил…»
Однажды черт меня сподобил:Я жил в огромном небоскребе.Скребутся мыши, им не снится,Что есть луна над половицей.Метались этажи в ознобе.Я не был счастлив в небоскребе,Я не кивал пролетной птице,Я жил, как мышь под половицей.Боюсь я слов больших и громких,Куда тут «предки» и «потомки»,Когда любой шальной мышонок,Как сто веков, высок и громок.В ознобе бьются линотипы,Взлетают яростные скрипы.И где уж догадаться мыши,Что незачем скрестись на крыше?
