Избранное
Шрифт:
Но отряда нет. Туда - нет, сюда - нет… Спрятал котел в кустах, отчаянно забегал вокруг, но троп много, и по какой в отряд - шут его знает.
Спустился к речке и загрустил.
Мимо шли партизаны Евпаторийского отряда, увидели румына…
Щелкнули под самым носом затворы, Тома поднял глаза и обмер: черные отверстия автоматов уставились в грудь…
– Туариш… Ма… ке… дон… ский!!!
– дико заорал Тома.
Только это его и спасло.
Уже весной 1942 года, в дни нашего самого отчаянного голода, среди румын в Крыму появились кое-какие признаки разложения.
В горных селах, например, можно было обнаружить бродячие «команды» румын. Они под всякими предлогами требовали у старост продовольствие, ночевку, вино.
Вначале их принимали за представителей румынских частей, но потом немцы издали специальный приказ о таких «командах», и их начали повсеместно преследовать.
Начальник разведки Михаил Самойленко, возвращаясь с очередной операции, заметил на партизанской тропе румынских солдат без оружия.
– Или рехнулись, или в царство небесное хотят до срока попасть!
Партизаны окружили румын, выскочили к ним:
– Руки вверх!
На всякий случай Самойленко отрезал у всех румын, охотно подчинившихся его команде, пуговицы с брюк, аккуратно вручив их владельцам:
– Понадобится - пришьете!
Тома Апостол, конечно, пришел в восторг, когда увидел своих, прыгал, как мальчишка, в момент побрил своих соотечественников, беспрерывно лопоча что-то на родном языке.
Румыны, оказывается, искали партизан. Случай этот здорово нас подбодрил в те тяжкие дни.
…Мы простились с нашим главным врачом - Полиной Васильевной.
Македонский долго смотрел на тропу, по которой уходила наша докторша.
– Хороший человек шагает по земле!
– сказал Михаил Андреевич.
Мы вернулись в шалаш.
Голодная блокада леса сказывалась и здесь. Связь с селами на время прекратилась. Отряду жилось все труднее и труднее. К моему приходу у бахчисарайцев уже два дня не было в котле ничего, кроме липовых почек и молодой крапивы.
Глаза у всех запали, скулы заострились, но той безнадежной отечности, что сводила многих прямо в могилу, здесь ни у кого не было.
Сам по себе факт по тем временам потрясающий: Македонский и Черный победили голод. Во всех отрядах умирали партизаны, а здесь, в Большом лесу, летальных исходов, как выражаются врачи, не было.
Упорство Михаила Македонского, умеющего бороться с самым страшным голодом - детство научило, - не только восхищает, но и требует анализа: как он этого добивался?
Движение, движение, еще раз движение… Никому не давал он и часа покоя. Того в разведку, другого на подвижную охрану, третьего за мороженой картошкой в предгорье пошлет, четвертого ловить соек, пятого глушить форель в горных проемах, шестому боевое задание: искать на чаирах горный лук, чеснок…
И вот сейчас я вижу в лагере движение; каждый что-то делает.
Поел и я супа из липовых почек. Не знаю, чем его заправляли, но что-то мучнисто-клейкое чувствовалось. Голода не утолил, но желудок набит!
Я все время ощущал: Македонский готовит меня к неожиданности. Это было видно по тому, как он расспрашивал о положении в других отрядах района, выяснял и уточнял: сколько же можно поднять под ружье людей?
– Уж не собрался ли ты штурмовать сам Бахчисарай?
Македонский отрицательно качал головой, но мысль его непрерывно пульсировала. Особенно оживился командир, когда увидел своего прославленного разведчика и старого друга Ивана Ивановича.
– Что, Ваня?
– торопливо спросил он.
– Да все на месте! Только солдат поднаперли еще!
– Много?
– С батальон насчитал.
– А фрицы?
– В двух километрах, в Ауджикое. Рота - не меньше.
– С машинами?
– Пока без.
– Отдыхай, Ваня.
Определенно готовится что-то. Я решил быть поофициальнее:
– Докладывай, что надумал!
Первый раз я встретился с нежеланием Михаила Андреевича так сразу выложить свои планы. На него это не похоже.
Он помолчал, а потом не очень уверенно сказал:
– Одну штучку надумали…
– Какую?
– тороплю его.
– С переодеванием…
– Что?
– Я не верил своим ушам. Мы в те времена были так далеки от романтических атрибутов с использованием против врага его формы, неожиданного появления в немецких питейных заведениях, проникновения чуть ли не в спальни командующих и прочих приемов, которыми заполнены детективные романы.
Македонский настойчиво:
– А это очень серьезно!
Дело связано с румынами. И партизан, одетых в румынскую форму, у нас немало…
Деревня Шуры, шурынская мельница - большая, с мукой, пшеницей. Мелет румынам. Но в тех же Шурах штаб и батальон пехоты. Круговая оборона, пулеметы. Штурмом не взять!
План такой: создать «румынскую роту», войти с ней в Шуры, дошагать до самой мельницы - это главное. Дальше все зависит от решительности нашей.
Я думаю, прикидываю: не одна ли тут романтика?
Но предлагает Македонский! Разве был случай, чтобы он пустопорожними делами занимался?
Я потребовал: еще раз разведать Шуры!
Пошла Дуся - причепурилась, принарядилась. Самойленко дал ей легенду: выдавай себя за обменщицу барахла, ялтинку.
Дуся пришла через день, все подтвердила: мука есть, румыны на своих не обращают никакого внимания, приходят и уходят в Шуры солдаты, и никто даже документов не проверяет.
Что ж? Пусть будет так, как хочет Македонский, а вернее, как нужно. Мука! Это же провал лесной блокады, ожившие землянки, это новые походы по севастопольским тылам!