Избранное, Гойтисоло Хуан

Избранное

на обложку

Гойтисоло Хуан

Шрифт:

Вслед за «Эклогой», «Элегией» и «Одой», упражнениями на усвоение классических стихотворных форм, первое из которых, по признанию самого писателя, представляет собой подражание Гарсиласо, поэту наиболее им любимому, Сернуда публикует цикл стихов под названием «Одна река, одна любовь», где влияние сюрреализма Бретона, Элюара и Арагона угадывается во многих отрывках. Самобытность же его с особой силой проявляется в книге «Запретные удовольствия» (1931 г.). В этом произведении отчужденность Сернуды от внешнего мира, усиливающийся разрыв между действительностью и желанием находят свое выражение в крике протеста против «железных и бумажных стен», которые его окружают:

Тогда — ты только руку протяни — Непроходимые перед тобой возникнут горы, И лес непроницаемый, густой, И море, что уносит юных бунтарей. («Скажу вам, как вы родились»)

Противоречия между пониманием любви самим Сернудой и социальными и моральными устоями того времени лишь усугубляют его неприязнь к браку, семье, религии и законам, неизбежно приводящим, по мнению поэта, к потере личной свободы. В противовес им Сернуда провозглашает неотъемлемое право на «запретные удовольствия»:

Долой, монументы безвестных кумиров, Убожества, жалкие тени теней. Возмездия час несет в своем чреве Огонь удовольствий запретных, Которые блеском одним способны разрушить ваш мир. («Скажу вам, как вы родились»)

В книгах «Обитель забвения» (1932–1933 гг.) и «Воззвания» (1934–1935 гг.) мишенью все более гневных выпадов Сернуды становится общество, в котором живет он уже после отъезда из Испании:

Взгляни на выбитые в мраморе каноны О том, что есть рассудок, польза, красота, Послушай, как они свои диктуют всем законы, дают определения небесному, любви… Смотри, как поколение за поколеньем, Безумные, они стремятся возвести громаду замка на песке… И это — те, мой брат, среди которых Я в одиночестве к своей шагаю смерти. («Слава поэта»)

Духом протеста, который усиливается в результате тягот, пережитых Сернудой во время гражданской войны, проникнуты, как мы увидим, все произведения, написанные им в изгнании. В качестве примера достаточно привести отрывок из книги «Жить, не живя» (1944–1949 гг.):

За ними следуют другие, машинально повторяя Заученные действия, незыблемость которых Всегда подкреплена стремлением к наживе. Толпа, уже для размножения разбитая на пары, Стоит перед вратами рая, что неотличимы от тех, которые скрывают царство смерти. («Дерево»)

Другим примером может служить одно из наиболее значительных его стихотворений из сборника «В ожидании рассвета» (1941–1944 гг.), в котором поэт, невзирая на оскорбления и пренебрежение со стороны современников, гордо заявляет о своих убеждениях:

За счастье быть верным себе и немногим друзьям Ты в жизни и смерти заплатишь немалой ценой, Никто не поймет, что быть не таким, как другие, Почетней, чем зваться с другими толпой. («Похвала людей»)

До самого конца Сернуда неизменно противопоставлял индивидуализм порядкам и нормам современного общества. В одной из лекций, прочитанной в 1935 г., он вскользь говорит о причинах такого противопоставления. «Поэт, — пишет Сернуда, — почти всегда революционер… революционер, который, как и все люди, лишен свободы. Однако, в отличие от них, он не может смириться с таким положением и потому неустанно бьется о стены своей тюрьмы».

Бунтарство Сернуды проявляется и в отношении к религии: он защищает мирские наслаждения, противопоставляя их сухому пуританству испанского общества того времени. [289] Восторженный поклонник человеческой красоты — он воспевает ее во всех своих книгах, начиная с «Юного моряка» (1936 г.) и кончая «Поэмами о красоте человека» (1957 г.), — Сернуда в одном из юношеских стихотворений обращается к богу своих соотечественников:

Никогда не любил я распитых, печальных богов, Оскорбляющих эту цветущую землю, Что дает тебе жизнь, а затем отнимает. («Андалусскому мальчику»)

289

Октавио Пас очень точно говорит о Сернуде: «Трудно найти менее христианского по духу писателя среди тех, кто пишет на испанском языке». — Прим. автора.

С годами его примитивное эпикурейство перерождается в неизбывную экзистенциальную тоску, близкую к той, которую испытывал Унамуно, но почти всегда, однако, отмеченную тягой к красоте молодости и глубоким убеждением в необходимости сохранения человеческого достоинства, благородства, что, как это ни парадоксально, придает ему некоторое сходство со стоиками.

О боже! Ты, что создал нас для смерти, Зачем ты дал нам это к вечности стремленье, Всегда томящее поэта?.. Но нет тебя. Ведь ты — всего лишь имя, Которое присвоил человек бессилию и страху… Таков уж человек. И потому — учись и прекрати Взывать к бессмертным и глухим богам, Твоей молитвою живущим и гибнущим в твоем неверье. («Apologia pro vita sua» [290] )

290

В оправдание своей жизни (лат.).

Иногда же, с присущей ему двойственностью, делающей его творчество богаче и глубже, Сернуда как будто бы верит в посмертную славу поэта и видит в смерти желанное убежище от нападок и пренебрежения соотечественников:

Где только по веленью смерти, Лишь только по веленью смерти Польются звуки долгожданной песни. («Слава поэта») Там, вдали от людей, На небесах недосягаемых… («Статуям богов») Последнее и верное прибежище — одиночество… («Фиалки для Ларры»)

В краткой, но содержательной автобиографии, представляющей собой вступительную статью к третьему изданию книги «Действительность и желание» (под этим названием опубликованы стихи, написанные в период с 1924 по 1963 г.), Сернуда делает попытку объяснить причины такой двойственности. «Мои убеждения, — пишет он, — подобно легендарным колоколам затонувшего города, звонящим время от времени, частой своею сменою порой наводили меня на мысль, что и они, вероятно, были всего лишь моей легендой, моей фантазией. Иногда же мне казалось, что они существуют в моем подсознании. Так, после длительных периодов безверия, в минуты Sturm und Drang [291] — например, после гражданской войны или во время любовных страданий, о которых идет речь в „Поэмах о красоте человека“, — эти убеждения вновь появлялись на свет божий в соответствии с моими потребностями. И потому я спрашиваю себя: а не являются ли они всего лишь эгоистическим отражением моей потребности в них, не имея, таким образом, права называться собственно убеждениями?» Объяснение это напоминает другое, в поэтической форме высказанное в двух строчках из предпоследней книги Сернуды «Отсчитанные часы»:

291

Здесь:бурь и потрясений (нем.).