Избранное
Шрифт:
— С его слов.
— Николай Фадеич, тебе волнение противопоказано, — повторил Гузь.
И то: пусть теперь капитан волнуется и выспрашивает. А мое дело сделано — башка подставлена; мое дело теперь — болеть да трескать неуемные харчи. Да рассказывать соседу бесконечную байку про мои приключения.
— Николай Фадеич, — грустно и как-то сомнительно начал Гузь, — у меня просьбица…
— Чтобы я не волновался?
— Это само собой. А просьбица… Не говорите следователям, что меня предупреждали о Коршунке. А то они могут не так понять…
— Вполне могут, — не утерпел я от злорадства.
— А? — переспросил тревожно Гузь.
— Ваша прось-бица не стоит выеденного яйца, — успокоил я Семена Семеныча.
— Поправляйся, Николай Фадеич. Ждем на складе, — попрощался Гузь.
— Будь здоров, Фадеич. Выполняй процедуры.
— Ага, не груби врачу, сдавай мочу.
Они встали и потоптались, неуверенные, можно ли больному пожать руку. Я пошел им навстречу и протянул свои пять. Между прочим, первому Гузю — вот каким я стал двуличным, да что не сделаешь ради капитана. Семен Семеныч мою руку в своей волосатой тряс долго, но ласково и трубочку губами сложил — на этот раз в знак особой любви. Ну, я ему тоже тихонько губами чмокнул, наподобие воздушного поцелуя.
Серега мою ладошку сжал быстро и сильно, без скидки на постельный режим. Да, видать, вполсилы действовал — крепкий парень. Я оглядел его пятерню, считай, с мужеской завистью…
Не то боль черепная меня дернула, не то мысль осколком мозги прошила… Только тихонько застонал я, почти неслышно, как бы для себя, а палата белая стала еще белей, а эти два человека стали еще черней. Вздохнул я и моргнул, сгоняя с глаз туманные бельмы, — в себя приходил.
— Николай Фадеич, плохо тебе? — Гузь все приметил.
— Эх, ребята, никогда мне не было так хорошо…
— Отчего же? — все Семен Семеныч спрашивает, удивившись.
И то: мужик махонький лежит и народ честной смешит. Мужик махонький лежит без образования, без должностей, от родной бригады отстраненный, со склада выгнанный, по маковке стукнутый, забинтованный… И якобы ему очень хорошо.
— А хорошо, ребята, оттого, что сегодня я счастливый.
Они переглянулись и на меня вновь смотрят — ждут толкования.
— Счастье-то в людской любви. В друзьях, к примеру. А показалось мне, что одним другом у меня прибыло.
— Нас двое, Фадеич, — указал на ошибку в счете Серега.
— А я про капитана Петельникова говорю.
— Ну, какие вы друзья… — усмехнулся Гузь.
— У нас с ним подобные взгляды на античастицы и на антилопы.
— Что-то непонятное бормочет, — сказал тихонько Серега кладовщику.
— Очень даже понятное. Квар — антиквар, лопа — антилопа, — ответил я.
Мой начальник с моим напарником опять переглянулись. Гузь даже головой пошатал — мол, сбрендил дядя.
— Но главное, ребята, помог я капитану этого Вячика поймать.
— Он разве пойман? — совсем изумился Гузь.
— Пойман, ребята, — заверил я.
Тогда они переглянулись в третий раз согласно, поскольку мой бред не вызывал сомнений. А я еще раз внимательно посмотрел на руку Сереги, на вогнутый ноготь пальца и сказал ему с небывалой теплотой:
— Здравствуй, Вячик!
15
В теплой, хорошо нагретой палате вдруг люто похолодало. Вижу, как Серега хочет улыбнуться, а губы от крещенской стужи не в его власти. И щеки промерзли молочным льдом, как малые озера. Но я тоже, видать, лежу без кровинки.
— Фадеич, я же Сергей, — наконец сказал он.
— Оборотень, — шепнул и я на всю палату.
Гузь всплеснул руками, бросил их на грудь, к сердцу, и от него уронил на меня, на одеяло.
— Николай Фадеич, что с тобой?
Мне хотелось глянуть в лицо кладовщика — промерзло ли оно ледком страха? Но я не мог оторваться от Сереги-Вячика, как от страшенного кино, когда знаешь, что надо бы убежать, да сил уже не хватает.
— Чем ты меня бил, Вячик? — спросил я вдруг убывающим голосом.
Жутко мне стало — сильный вор, убивец и гад сидел передо мной, перед слабым и забинтованным. Что ему стоит садануть меня по голове дополнительно? И уйти своим ходом. Сосед немощен — уж коли его баба утюгом одолела… А про третьего и разговору нет.
— Фадеич, ты бредишь, — сказал Серега-Вячик не голосом, а вроде бы животом, как фокусник.
— Мы позовем сестричку, она сделает укол, и сразу уснешь, — дополнил Гузь.
А меня тут взъярило. Так-растак, кривой верстак! Я, честный мужик, подонком контуженный, лежу пластом — и не скажи. Да где я — у гангстеров в синдикате или в народной больнице?
— Тебя ноготь выдал, Вячик, — сказал я прямиком.
— Успокойся, Николай Фадеич, — посоветовал Гузь и заловил воздух ртом, как выуженный карась.
— Какой ноготь? — поинтересовался Вячик, но глаза его забегали по палате.
— На той руке, которую ты поскорее сунул в карман.
Он сделал шаг назад, к двери, не спуская с меня
глаз. Видать, боялся, что я вскочу и брошусь его ловить. Я ждал, сам не зная чего. Он еще шагнул назад, все не глядя. У меня штопором завертелся план — схвачу под кроватью бутылку с соком или банку с грибами да и запущу. Попаду не попаду, а шуму наделаю. Сестричка прибежит…
— Зря спешишь, — бросил я наобум святых, — капитан Петельников внизу по тебе тоскует.
— Прыгай в окно! — вдруг крикнул Гузь, не выдержав.
Вячик разбежался и вскочил на кровать третьего больного, поскольку она стояла в аккурат под окном. С койки Вячик шагнул на подоконник и стал рвать фрамуги, шпингалеты и замазку, — законопатили окно на зиму. Только сухой треск стоял. Он уже распахнул первую раму и взялся за вторую… Уйдет, думаю, поскольку второй этаж — для здорового парня дело пустяковое. Но тут случилось такое, какое по мне шарахнуло сильнее, чем физический предмет в маковку…