Чтение онлайн

— Слушай, Вась, — сказал Федот. — А вот теперь на сердце тяжело тебе не бывает?

Василий задумался, посмотрел на всех по очереди.

— Не тяжко мне, — сказал он. — Только вот сердце болит, да ведь не от этого же. Чист я был душой. Верил. И дело свое справно вел. Сам по деревням из конца в конец изматывался и в ночь, и в грязь. Не грабил же ведь я.

— Давайте-ка, мужики, выпьем, а то холодно что-то от луны от этой, — сказал Федот.

Анна быстро взяла свой стакан, чокнулась со всеми и выпила.

Рыба была слегка переварена и рассыпалась в пальцах как творог. Рыбу жевали и захлебывали короткими глотками ухи.

— Ну, мне косить, — сказала Анна, вставая. — Тут полянка есть, в лесу, бригадир мне ее на корову отдал. Вот пока и покошу пойду при луне.

— Отдал ли он тебе ее? — спросил Федот.

— Отдал, отдал. В счет процентов.

И ушла.

— А что за проценты? — спросил Павел Петрович.

— А что для колхоза накосит за лето, вот из этого сена десять ей на свой двор причитается, — сказал Василий.

— А здесь-то для нее лучше выкосить, и везти близко, и трава лесная повкусней, — сказал Федот.

— Сердце болит. Покурил, и дышать нечем, — сказал Василий и лег на спину, раскинув руки. — Вы пейте, мужики, без меня. Я больше не буду.

Федот разлил водку Василия себе и Павлу Петровичу. Они чокнулись и выпили.

— Я похожу пойду, — сказал Павел Петрович.

— Иди походи, — сказал Федот, — только курева оставь. У нас тут уж второй год папирос не достанешь. А самосад всю душу дерет.

Павел Петрович оставил Федоту курева и тихо пошел по дороге под ярким лунным светом.

Лес близко подступал к деревне и начинался прямо за второй избой. Это был березник лет пятнадцати от роду, еще тесноватый, но уже высокий. Лунный свет рассыпался и тек по его листве. Ветер перебирал листву, и по березнику двигались мелкие легкие тени, будто бесшумная стая птиц переходила с ветки на ветку. Под ногами березник усыпала костяника, сочные плотные гнезда ягод казались вылитыми из черного стекла.

За березником начинался ельник, тоже молодой, но постарше, возрастом лет под тридцать. Здесь было влажно, и под ногами шелестела редкая высокая трава. Пахло грибами. Павел Петрович вспомнил, что тут вот и должна быть где-то поляна, на которую он мальчишкой бегал за белыми грибами. Тут лежало его потаенное место. Грибы росли под высокой березой, в самых ее корнях, один год с одной, другой год с другой стороны. Но где сейчас поляна и береза, разобраться в этом незнакомом теперь ему лесу было трудно. «Да и не заросла ли она?» — подумал Павел Петрович. Но все-таки шел, прикидывая в уме направление.

А впереди блеснул рассеянный свет, и показалась поляна. На дальнем краю поляны спиной к Павлу Петровичу косила траву Анна. Она широко замахивалась и ступала по-мужски. Павел Петрович вспомнил, как она ходила, как косила тогда, еще девчонкой. Нет, не так. Все в ней было тогда легкое, быстрое и даже немного суетливое. В ее глазах, в говоре, в движении плеч под красным сарафаном беспокойствовала тогда смешная торопливость.

Павел Петрович хотел было окликнуть Анну, но сдержался. Он увидел и признал ту большую березу. С тех пор береза взросла, набухла стволом, выгнула и раскинула ветки. Она стала широкая, стала твердая, похожая на сосну. Лунный свет шелестел в ней, мглился и сыпался по листве.

Павел Петрович двинулся к березе. Он двинулся с замирающим сердцем, как на охоте ранним утром. Он присел под березой, под рассыпанным светом ее листвы, и начал шарить пальцами между корней. Корни вспучивались и уходили вглубь, ускользали из-под пальцев Павла Петровича. Павел Петрович шарил и дышал торопливо.

Но вот под ладонью прошелестел гриб, словно чья-то добрая дремлющая щека. Гриб этот белый был матово-бурым, с хрящеватой вздутой ножкой. Он лежал на ладони смирно и никак не мог проснуться. Шляпка его на лунном воздухе светилась мглистой драгоценной тяжестью.

— Анна! — крикнул Павел Петрович.

Анна бросила косить, обернулась и спросила:

— Чего тебе?

— Тут гриб. Белый, — сказал Павел Петрович.

— Я знаю, — сказала Анна. — Беру я их здесь.

— Хороший гриб, — сказал Павел Петрович. — Смотри какой.

— Подожди, догоню до краю, — сказала Анна и снова пошла с косой, ступая крепко и замахиваясь широко.

Тормозя, поезд подкатывал к пустынному и ярко освещенному перрону. На перроне стоял дежурный в шинели, в ушанке, флажок держа прямо перед глазами, словно градусник.

Вокруг вокзала замерла глубоко утяжеленная инеем роща. Поезд встал — ветер подхватил и смел с перрона окурки, распахнул уши зимней шапки дежурного и ударил в рощу, как в облако.

Краев накинул пиджак и выбежал из вагона. Он прошел знакомыми вокзальными закоулками в ресторан и сел за длинный, уставленный тарелками стол. В тарелках был борщ, и пахло от борща сельдереем. Подбежала маленькая белокурая официантка с молодым внимательным лицом и походкой наездницы.

— Осетрина, сто грамм коньяку, и чтобы мне спалось после этого, — сказал Краев. — Ну и, понятно, в срочном порядке.

— Поезд стоит десять минут, и вздремнуть вы можете, как только расплатитесь, — сказала девушка и одним духом явила на стол графин, бутерброд, подсчитала и вернула сдачу.

Она ушла к буфету, где на подоконнике стояла небольшая квадратная радиола. Девушка порылась в пластинках и спросила буфетчицу:

— Я не тебе ли, Клава, отдала пластинку, что купила утром?

— Вот она, — сказала Клава. — Или не помнишь, как подала?

— Где тут за день упомнишь. Мать родную как зовут из головы этими пассажирами выдует, — улыбнулась официантка. — Вроде детская пластинка, Егорке буду на ночь играть.