Чтение онлайн

— Вот наживешь горбом ферму, а она и ухнет в болото, либо речка ее унесет,— говорит Эндерсон.— Джек все твердит, мол, эта страна — наш дом. Говорят, иные люди покидают свой дом, а в здешних краях чаще твой дом тебя покидает. Веришь ли, когда я был на войне, мне показали такие места — там фермеру земля служит по тысяче лет!

А все-таки Джек верно говорит, докончил он, когда они двинулись дальше.

Откос становится с каждым шагом круче, да еще жара, и уже не хватает дыхания на разговоры. Все три собаки сбились вместе и, тяжело дыша, высунув мокрые языки, идут по пятам за Эндерсоном — только диву даешься, как тот, поднимая ногу, не стукнет которую-нибудь каблуком по носу. А когда остановишься для минутной передышки, обдает душным запахом трав и кустарника, земли и овечьего помета; и, поглядев назад, изумляешься: стоит подняться чуть выше, всякий раз неузнаваемо меняется долина. До чего красиво. Колея от лесопилки уходит к дороге, дорога — к стригальне, потом, побелев от пемзы, убегает к дому, красная крыша его виднеется меж деревьев. А вдалеке за плоскогорьем изламывается прямыми углами чуть заметная белая ниточка — та дорога, по которой пришли в здешние места они с Джонни. И всё окружают горы, то зеленеющие молодой травкой, то бурые под прошлогодним папоротником, иссеченные шрамами оползней, в грудах поваленных деревьев, мертвые, почерневшие после пожаров; горы огромны, но в таком отдалении складки их кажутся сглаженными, правильными, законченными, чудится даже, будто перед тобой какая-то модель, едва ли не игрушка, которую можно подержать на ладони.

Мистер Эндерсон оглянулся, поглядел в ту же сторону, что и Дэйв.

— Да,— сказал он,— Джек верно говорит.

На самой вершине остановились перекусить. Здесь дул ветерок, и стало гораздо легче дышать. Эндерсон и Дэйв сели, прислонясь спиной к толстому искривленному стволу поваленного дерева рата, в тени его корней, которые, должно быть, уже многие годы, извиваясь, торчали кверху. Но перед тем как усесться, мистер Эндерсон снял заплечный мешок с едой — там были сандвичи, булочки из муки грубого помола, ломти холодной баранины, бананы и печенье. И вместительный термос с чаем и две алюминиевые кружки.

— Давайте-ка, вы оба,— зовет Эндерсон,— угощайтесь. Поди сюда, Берт.

Берту, который уже сидел поодаль на корточках, на солнцепеке, пришлось подняться. Он подошел, взял сандвич и немного мяса и вернулся на прежнее место.

— Попробуй булочку, Дэйв,— говорит мистер Эндерсон.— Что скажешь, каково стряпает моя женушка?

И вот они жуют и смотрят мимо Берта на открывающуюся даль. Долина отсюда уже не видна: гребень горы только снизу казался острым, как лезвие ножа, а взойдя на самый верх, они очутились на довольно широкой и ровной площадке. И отсюда виднеется вдали другая длинная гряда, а за нею — гребень следующей, и дальше — край еще одной, и еще, каменная волна за волной до самого горизонта в такой дали, что можно лишь гадать, сколько до него миль. На ближней гряде не осталось леса, и едва ли теперь на ней хоть что-нибудь вырастет, говорит Эндерсон, потому что это сырая, теневая сторона хребта, чуть не всю почву снесло оползнями, и остались голые каменные стены. Но следующая гряда — лесистая, отсюда кажется темной; а дальше всего понемногу, и наконец вдали горы уже как в тумане, цвета не различить. Эндерсон отвел глаза от этих далей и сказал Дэйву, что кусок леса, уходящий за ближний гребень, принадлежит старику Ваксе, а чуть подальше к нему углом примыкает участок Джека.

— Да ты ешь, угощайся,— докончил он.

И Дэйв угощается и говорит, что миссис Эндерсон, без сомнения, великая мастерица вкусно готовить; а Берт, покончив с очередной порцией еды, ждет, покуда позовут и предложат взять еще. Обе суки растянулись на брюхе у самых ног Эндерсона, куда уже не достает тень, и не сводят глаз с хозяина, дожидаясь, чтоб он бросил им кусок. Когда с ними заговаривает Дэйв, они отворачиваются, словно в смущении, даже когда он бросает им корку, принимают подачку без видимого интереса, и что-то не заметно, чтоб они были благодарны. Пес Джека улегся поближе к Берту, усердно выкусывает из шерсти запутавшиеся в ней цепкие семена травы бидди-бид и, похоже, никакой едой не интересуется.

Когда поели, Эндерсон отвинтил колпачок термоса и вынул пробку. Налил чай в кружки Дэйву и Берту, а сам пьет из колпачка.

— Вы поосторожней, кружки горячие,— предупреждает он.— Их жена купила. Был у меня, знаете, дядюшка, участвовал в бурской войне, так он рассказывал, у них один полк назывался в честь принцессы, уж не помню, как ее-то звали, и она всем солдатам подарила по алюминиевой кружке. Так дядюшка рассказывал, эти кружки все в два счета побросали, куда ни ступишь, они под ногами валяются.

Чай без молока, горячий и очень сладкий.

— Дядюшка вступил в шотландский полк,— продолжает мистер Эндерсон.— и пришлось ему ходить в юбке. Он рассказывал, хуже нет — носить юбку в таком климате. Жара, пот, песок липнет к ногам, в сухой день после самого короткого перехода так разъест в паху, хоть криком кричи.

Эндерсон смеется.

— Знаете, одно моей женушке не по вкусу в наших краях — это как мужчины одеваются. Она говорит, на нас смотреть противно. Я ей говорю — а ты бы меня нарядила в этакий бурнус до пят и еще дай посох с крючком наверху. Нет, я что хочу сказать, одеваемся мы правильно. Когда управляешься с овцами, штаны нужны поплотнее, ведь у овец в шерсти полно колючек бидди-бида, а в них, говорят, какое-то вещество, от него царапины гноятся. И я считаю, без фланелевого белья тоже не обойтись, а то вспотел и сразу простынешь. Как скажешь, Берт?

Да, Берт тоже так думает.

— Вот приезжая молодежь, новички — эти пробуют щеголять в коротких штанах да в бумажных безрукавках,— говорит Эндерсон,— да, только они быстро умнеют.

Несколько минут все молчат, от жары и сытости клонит в сон; Дэйв следил глазами за мясной мухой, которая с жужжаньем вилась над собакой, пока та не ляскнула зубами; потом за синицей, она подлетела совсем близко, храбро уселась бочком на один из торчащих у него над головою корней.

— Как насчет тех двух овец, Берт? — говорит Эндерсон. И показал пальцем: — По-моему, они вон там, недалеко.

Берт идет в ту сторону, прихватив пса. Он скрылся из виду, но слышно — затрещала изгородь, пес Джека залаял. Суки навострили уши, перестали шумно дышать, вывалив языки, однако остались у ног хозяина. Потом Берт вернулся и хотел было сесть на прежнее место, но Эндерсон вложил термос в мешок с едой, встал и приладил мешок за спину. Немало отшагали дальше по гребню, и только тогда Эндерсон спросил:

— Сколько их там, Берт?

Оказалось, три. Стало быть, Берт не ошибся, и мистер Эндерсон признается, что глаза у него уже не прежние. Старость подходит.

Миновали отрог, по которому тоже можно было бы сюда подняться, и опять перед ними открылась долина, взгляд скользит по громадной стене, казалось, она спускается оттуда, где они стоят, почти отвесно. И Эндерсон говорит — ладно, Берт, посмотрим, как они бегают. Полагается приказать собакам — голос! — и, хлопая в ладоши, понукать их криком — о-го-го! Эндерсону же довольно хлопнуть в ладоши и произнести: голос! — этого хватает. И каждый раз собаки вскидывают к нему головы, будто пытаются сказать — только вели, и мы будем лаять, пока не упадем замертво.

И повсюду овцы приходят в движение. Немногих заметили и прежде, но, пока они не зашевелились, нельзя было даже вообразить, какое их множество. Они выходят из своих укрытий, из кустов и зарослей папоротника, и, возможно решив, что предоставлены самим себе, начинают бестолково метаться, блеяньем зовут друг друга; потом, сбившись в кучу, застывают… но вот тронулась одна, потом другая — и всюду, куда ни глянь, то шагом, то бегом движутся вереницы, но все стремятся вниз, к долине.

— Когда я выгнал их сюда в конце лета, они были еще ягнятами,— говорит мистер Эндерсон.— А теперь уже годовички. Вон сколько шерсти и мяса, костей и потрохов. Уж не знаю, долго ли еще удастся все это сбывать. И почти все уходит из нашей страны за море. И не уверяйте меня, будто это можно возместить суперфосфатом.