Чтение онлайн

— Я поеду с вами.

Эверт недолюбливал молодого прокурора. Не скрывал этого раньше, не скрыл и сейчас.

— Значит, вы ведете предварительное расследование по этому делу?

— Нет.

— Думаю, тогда вам лучше отойти в сторону.

Солнце потихоньку опускалось к горизонту, по-прежнему жарко, яркий свет действовал на нервы, пока они мчались на юг по Е-4. За пределы города, мимо предместий, мимо Королевского поворота, Фиттьи, Тумбы, Сёдертелье. Свернули на запад, на Е-20 в сторону Стренгнеса, и Свен задышал спокойнее. Как только они сменили направление, Эверт тотчас перестал торопить и ворчать на слишком короткий солнечный козырек. Кстати, теперь ничто не мешало прибавить скорость, движение здесь менее плотное, и свет уже не бьет в глаза.

Они почти не разговаривали. Бернта Лунда видели у детского сада. Пропала пятилетняя девочка. Что тут скажешь? Каждый размышлял о том, что случилось, что могло случиться, и любой сценарий заканчивался надеждой, что тревога оказалась ложной, что девочка вдруг вышла из игровой комнаты, которую не проверили, что отец, решивший, что видел Бернта Лунда, просто один из тех, у кого страх смешивается с буйной фантазией.

Сорок три минуты. От центра Стокгольма до детского сада «Голубка» в Стренгнесе.

Еще в нескольких сотнях метров оттуда они поняли, что надежды напрасны. Что тревога вовсе не ложная. Здесь вправду что-то случилось, возможно самое ужасное. Это угадывалось по дошкольным учителям и воспитателям, по родителям и их играющим, бегающим, прыгающим детям, по двум патрульным машинам с полицейскими в форме и нервничающими собаками; территорию детского сада окружало все то, что предполагало вопросы, испуг, смятение и, вероятно, именно поэтому солидарность.

Свен остановил машину недалеко от забора. Одна минута. Покой перед хаосом. Тишина перед барабанной дробью вопросов. Он смотрел на людей, расхаживающих туда-сюда. Они все время двигались. Беспокойные люди двигаются. Безостановочно. Он смотрел на них в лобовое стекло, как на спектакль, как на сцену. Покосился на Эверта, понял, что и тот наблюдает, толкует по-своему, пытается, не открывая дверцы автомобиля, участвовать в беседе там, снаружи.

— Что думаешь?

— Что вижу, то и думаю.

— И что же ты видишь?

— Что все ужасно.

Они вылезли из машины. Двое полицейских обернулись в их сторону. Они выбрали одного, подошли к нему, обменялись рукопожатиями.

— Здравствуйте.

— Свен Сундквист.

— Лео Лауритсен. Мы приехали двадцать минут назад. Из Эскильстуны, мы ближе всех.

— Это Эверт Гренс.

Лео Лауритсен улыбнулся, с удивлением. Высокий, темноволосый, короткостриженый, в нем чувствовалась естественность, обычно присущая людям его возраста, лет тридцати с небольшим, этакая хрупкая неуязвимость. На миг он задержал руку Эверта Гренса в своей:

— Вот здорово! Я много о вас слышал.

— Неужели.

— Прямо как в фильме. Но не могу не сказать. Вы на самом деле меньше, чем я себе представлял.

— Люди слишком много себе представляют.

— Я не хотел вас обидеть.

— По делу что-нибудь сказать можете? О здешней ситуации? Или вы впрямь глуповаты?

Второй полицейский, женщина, стоявшая в нескольких шагах, услышала и тоже подошла. Здороваться она не стала.

— Час назад позвонил стокгольмский дежурный, сообщил, что из этого детского сада пропал ребенок. Через несколько минут дополнительная информация: в связи с исчезновением девочки замечен Бернт Лунд. Мы всех подняли по тревоге. Патрули с собаками и народ из местного клуба собаководов прочесывают часть леса, которая идет отсюда к Энчёпингу. Два вертолета осматривают дороги и берег озера Меларен. Вот-вот начнем масштабные поиски. Сразу-то нельзя, собакам нужно взять след, прежде чем пол-Стренгнеса будет шастать по лесу.

Она сильно потела, светлые волосы прилипли к вискам, ведь пришлось напряженно работать в такую гнетущую жару. Она извинилась, снова отошла к собачникам в куртках Шведского клуба собаководов, с эмблемами на груди. Свен с Эвертом переглянулись, словно ни тому ни другому не хотелось приступать к работе, — апатия перед мраком неизвестности. Эверт откашлялся, обернулся к Лео Лауритсену:

— Родители девочки?

— Да?

— Им сообщили?

Лауритсен кивнул на скамейку у входа. В самом ее конце, на краешке, сидел мужчина. Длинные волосы, собранные в хвост, коричневый вельветовый костюм, он сидел наклонясь вперед, опершись локтями на колени, и смотрел не то на калитку, не то на кусты за нею. Рядом сидела женщина, обнимала его, гладила по щеке.

— Отец девочки. Это он звонил. И он видел Лунда. Дважды, с промежутком в пятнадцать-двадцать минут. Лунд сидел у всех на виду, на этой самой скамейке.

— Имя?

— Фредрик Стеффанссон. Разведен, мать девочки зовут Агнес Стеффанссон, квартира в Стокгольме, в Васастане, если не ошибаюсь.

— А эта женщина?

— Сотрудница детского сада. Микаэла Свартс. Они живут вместе. Девочка официально живет попеременно в двух местах, но в течение последнего года явно выбрала Стренгнес, предпочла Стеффанссона и Свартс. С матерью встречалась в основном по выходным. Родители, похоже, не спорили — благо дочери превыше всего: раз она захотела жить здесь, в Стренгнесе, пусть так и будет. Хорошо бы всем брать с них пример. Я тоже разведен и…

Эверт Гренс не мог больше слушать.

— Пожалуй, пойду потолкую с ним.

Мужчина на скамейке сидел в той же позе. Глаза смотрели в одну точку, взгляд пустой. Он сидел, словно скорчившись от боли. Словно из дыры в животе сочилась концентрированная сила, радость жизни капала наземь, пятнала газон под ногами.

Эверт Гренс не имел детей. И никогда не хотел иметь. Поэтому он знал, что ему не понять чувства этого мужчины.

Но он мог их видеть.

Руне Лантсу скоро стукнет шестьдесят шесть. Почти год пенсионер. Почти год без друзей-мужчин. Однажды вечером в пятницу, в июле прошлого года, он последний раз опорожнил четырехкубометровый бак — смеситель яблочного сока. Отключил питание, промыл бак и приготовился уступить место другому: кто-нибудь из ночной смены скажет «привет», наденет защитные наушники и сетку на волосы и начнет подмешивать сахар — поменьше для поставок в Германию, слаще для Великобритании, приторно для Италии и еще того приторней для Греции. После тридцати четырех лет работы он ушел с фабрики и обнаружил, что друзей, с которыми изо дня в день общался, связывали с ним всего-навсего перерывы, пересуды о шефе да ставки на футбольном тотализаторе в полдень по пятницам. И только. Никто из них с тех пор не звонил и в гости не заходил. Впрочем, он и сам виноват, тоже ведь никого не искал, ни на фабрике, ни дома, даже не был уверен, что скучает по ним. Странно, думал он, живешь целую жизнь с людьми, в которых не нуждаешься и до которых тебе нет дела, они вроде как включенный телевизор в углу гостиной. Все равно что ритуал, привычка, скрывают пустоту и безмолвие. Отражают тебя, дают уверенность, что ты существуешь, но ничего не значат. Ни для тебя самого, ни для кого другого. Ты исчезаешь, тебя больше нет, но у них там все продолжается своим чередом — они перемешивают сок, и заполняют купоны тотализатора, и громко ржут за чашкой кофе, а тебя будто никогда и не существовало.

Он крепче сжал ее руку.

Теперь он видел ее яснее.

Маргарета по-прежнему работала на соседней фабрике, ей оставалось два года до пенсии, и дома ее не бывало целыми днями; раньше он никогда не понимал, как нуждается в ней, вместе они давали друг другу время, жизнь и мужество стареть.

Они шли рядом, совсем близко, довольно медленно, из-за ее коленей. Обычная ежевечерняя прогулка, от домика в порту, через мост Тустерёбру, мимо микрорайона с секционными домами и в лес. Когда она приходила домой, он стоял уже одетый, последний час наедине с собой в квартире был хуже всего, он тогда невероятно скучал по ней, по неспешной прогулке, плечом к плечу, мерные шаги в такт, дыхание в такт. Дорожек в лесу много, выбирай любую; некоторые измерены и помечены зелеными и желтыми табличками, знаками для бегунов, — таблички расставлены в ста метрах одна от другой. В светлую пору года — весной, летом и ранней осенью — они обычно сворачивали с маркированных тропинок, шли прямо сквозь частый ельник и заросли черничника, искать собственный путь куда веселее, когда жизнь потихоньку клонится к закату.