Чтение онлайн

– Третьего дни, - отвечал Василий.
– Да вот какая оказия вышла...

– Захворал, что ли, кто у вас?

– Да он, брат Григорий... Не знаем что - второй день без памяти.

– Оправится, - небрежно процедил Бритюков, - Оправится, крепок.

– Подь ужо, Бритюков, сам посмотри. Помоги, ежели понадобится.

Подлекарь ответил не сразу и как бы в раздумье:

– Много горя хлебнул я из-за него... Чуть не сгноил в кутузке... Разорил... Посмотри, как живу. Подымусь ли когда?

– Не на него пеняй, на Биллингса. Зачем ему поддался, - сказал Василий. Но Бритюков, не слушая его, продолжал жаловаться:

– Просил простить - выгнал... А теперь, слышь, нужен стал: помоги...

Он исподлобья взглянул на Василия.

– Выздоровеет, уже отыграешься тогда, поди... и делишки поправишь, обнадеживающе сказал Василий и замолчал.

– А сама как?
– спросил Бритюков.

– Без нее не звал бы... Пойдем-ка!
– Василий решительно направился к выходу. За ним, как был, без шапки, поплелся и Бритюков.

На его поклон и "здравствуйте" Наталья Алексеевна молча чуть кивнула головой и, не глядя, ушла.

"Однако язва баба, - подумал про себя подлекарь.
– А, черт с тобой!" махнул он рукой и прошел в комнаты за Василием.

У постели Григория Ивановича сидела четвертая его дочь, Шура, и заботливо обмахивала полотенцем лицо больного.

– Штору поднять, - резко потребовал Бритюков, подходя к постели.

Внимательно и долго он всматривался в ненавистное ему лицо больного, потом приложил руку к горячему лбу Шелихова, поднял пальцем плотно сомкнутые веки, откинул одеяло, затем загнул к подбородку сорочку и стал выслушивать клокотавшую грудь. Потом попросил Василия приподнять больного, усадить его и стал выслушивать, постукивая по спине костяшкой согнутого указательного пальца. Наступило долгое томительное молчание. Слышалось только тиканье маятника подвешенных где-то недалеко часов.

– Картина ясная, - изрек, наконец, Бритюков.
– Особое воспаление легких, полагаю, крупозное воспаление, наиболее опасное.

И стал приказывать непререкаемым тоном врача:

– Закутать всю грудь и спину отжатой, влажной простыней, в несколько раз сложенной. На нее положить аккуратно большой лист плотной бумаги, непременно (он подчеркнул это слово несколько раз) сплошным листом, а на него - теплое шерстяное одеяло... И во все это закутать больного...
– он приостановился и раздельно произнес: - гер-ме-ти-че-ски! Можно даже для плотности спеленать свивальником, чтобы без продухов... Менять два раза в день при закрытых окнах... Пить - сколько угодно... особенно хорошо сладкую воду с отжатой, без шкурки, клюквой или с лимонной кислотой. На голову холодное полотенце. Можно со льдом... Будем ждать... Пока положение тяжелое... почти безнадежное, - добавил он и направился к выходу.

Томительный длинный день прошел - никто от "них" не приходил. Бритюков заждался: неужто больше не позовут? А как хотелось бы взглянуть еще хоть раз на это ненавистное, даже в болезни красивое, мужественное, волевое лицо!.. При мысли, что Шелихов умирает, что он непременно умрет, Бритюкову становилось как-то легче.

Между тем все в городе всполошились, когда стало известно о тяжкой болезни Шелихова. Сам Мыльников побывал у Бритюкова, неловко уверяя, что зашел мимоходом. И Голиков, должно быть, тоже заглянул "мимоходом".

– Лабазники!
– шипел Бритюков.
– Надо им, вишь, от самого Бритюкова слышать, умрет или не умрет... Пропади они пропадом, стервятники!

К вечеру пришел Василий.

– Что нейдешь?

– А ты, Василь Иванович, видел, как она со мной позавчера, а?
– угрюмо отозвался подлекарь.
– Пусть теперь попляшет...

– Сама посылала меня два раза... Говорила: "Не обидела ли я его?.."

Бритюков нервно прошелся два раза по комнате, приоткрыл зачем-то дверь в задымленную кухню... Бросилась в глаза засаленная, высоко подобранная, подвязанная на животе юбка и тумбообразные ноги рано расплывшейся и состарившейся "половины", давно потерявшей женский облик. Остановившись перед Василием, подлекарь коротко бросил:

– Пошли!

– Я тебя и твои колебания понимаю, Бритюков, - сказал Василий. Григория не любят здесь, всем насолил: и тебе, и мне, и Голикову, и Мыльникову, и Ласточкину. Сгинет - никто плакать не станет...

Бритюков вплотную подошел к Василию и пытливо взглянул ему в глаза.

– Мыльников и Голиков сегодня были у меня. Интересовались, выживет ли, - тихо проговорил он, отводя глаза в сторону.
– Правда, прямо этого не говорили. Интересовались, как здоровье, но ясно было, что хотелось им слышать: подохнет... Обнадеживать их не стал, положение его действительно плохое... Ну, пойдем!..

На этот раз Наталья Алексеевна была с Бритюковым ласковее - протянула руку и попросила не помнить обиды и помочь ее горю.

Он обещал. Но когда увидел Шелихова, его трепетавшие при каждом вздохе ноздри, неровно подымавшуюся бессильную грудь, свежо переживаемая обида опять буйно бросилась в голову.

Овладевши собою, Бритюков тихим, соболезнующим голосом сказал неутешной женщине, что общее положение больного не улучшилось, а сердце заметно ослабело.

– Выдержит ли?

– Будем надеяться...

Василий с Бритюковым подружились и виделись теперь по нескольку раз в день. К ним потянулись и компаньоны - ненавистники Шелихова: раза два новые друзья всей тесной компанией выпивали. Независимо от того, выживет или не выживет брат, Василий подстрекал Мыльникова поскорее осуществить затеянную им новую вылазку против Шелихова и одобрял изменнические действия Голикова. Гадали о судьбе еще не открывшегося наследства, о возможных комбинациях раздела имущества. Открыто, хотя полушутя и легкими намеками, подходили вплотную к вопросу, не нужно ли, в случае чего, "помочь" Шелихову.

А в это время положение Григория Ивановича неожиданно резко изменилось: жар спал, но появилась невиданная слабость: малейшее движение, небольшой поворот головы или в полный голос сказанное слово - и ручьями льется пот. А потом больной надолго засыпает.

– Выздоравливает...
– сказал Бритюков, когда заговорщики собрались вместе.

Наступила зловещая тишина, которую прервал сиплым, каким-то приглушенным голосом Бритюков, будто горло ему стиснула судорога:

– Я распустил по городу слух, что Шелихову стало хуже, что сердце с часу на час слабеет и надежды на то, что выкарабкается, стало еще меньше...