Чтение онлайн

Наталья Алексеевна уткнула пылающее лицо в теплый животик подхваченной на руки Дунюшки, но покрасневшие краешки ушей выдавали ее бедовой пройдохе Бритюковой. Не обманула Бритюкову ни возня с плачущей Дунюшкой, ни даже сказанное вслух в сторону: "Вот пристал-то, чудак!.."

Придя в себя, с одним скомканным письмом в кармане, с другим в руке, Наталья Алексеевна прошла к мужу.

– Ну что же, хорошо, - сказала она, кладя охотское письмо на стол, значит, к пасхе нам надо готовиться к выезду...
– и, видя изумление в расширенных глазах мужа, спросила: - Что ты на меня уставился?

– Ты сказала, нужно готовиться... нам?
– смущенно проговорил Шелихов.

– Неужели ты мог предположить, что я останусь здесь одна без тебя?

Григорий Иванович изумился еще больше и невнятно пролепетал:

– А как же дети?

– Их я пристрою к бабушке... Там им будет хорошо.

Шелихов вскочил и порывисто обнял жену. Ему вдруг стало жалко ее до слез.

– Ну и разодолжила... Ведь ты на островах погибнешь, ты это понимаешь?

– С тобою вместе. Понимаю... А чтоб тебе было понятно, прочти вот, оказала Наталья Алексеевна и протянула мужу скомканное письмо Михайлы Голикова.

– Видишь, - продолжала она, - нельзя мне здесь оставаться... На каждом шагу приходится изворачиваться, играть в любовь. Иначе или пропаду, или твое дело погублю. Кто же защитит? Сама? А от сплетен куда денешься? Ты должен понять: другого выхода у меня нет и быть не может. А суровой жизни, опасностей с тобой не боюсь.

Григорий Иванович не отвечал. Удивленная молчанием мужа, Наталья Алексеевна понизила голос до шепота и, глотая слезы, добавила:

– Ну, а если оставишь - пеняй на себя...

Дружно осуждали знакомые решение Шелихова взять с собой жену.

– Не позволю губить женщину!
– стращал его Якоби.
– Мало ли чего ты придумаешь!

– Не дело задумал - убьют, каяться будешь, - говорил Иван Ларионович.

Ругали Григория Ивановича в купеческих домах за черствость, осуждали в государственных канцеляриях за рабовладельческие замашки... А он еще никогда не видел свою подругу жизни в таком радостном настроении и любовался ее оживлением.

Шумные проводы за тридцать верст и устроенный на славу пикник перед расставанием закончились тем, что назойливые ухаживатели в пьяном угаре, хохоча, без церемонии обнимали и целовали подпоенную крепкими винами и наливками Наталью Алексеевну. А она беспрестанно смеялась, слабо пытаясь отдернуть руки. Когда же удавалось освободить хоть одну, грозила пальцем перед самым носом зарвавшегося любезника.

Распоясавшаяся компания, держа ее высоко на руках, понесла к приготовленному тарантасу. На глазах потрясенного этим зрелищем мужа Наталья Алексеевна шутя ерошила волосы и пудреные парики поклонников.

– Негодяи!
– с сердцем сказал Григорий Иванович, как только лошади двинулись.
– Хороша и ты. Смотрел с омерзением... Позор!

– Понравилось?
– спокойно спросила Наталья Алексеевна.
– А ведь ты собирался было оставить меня здесь одну... Теперь сам видел.

...Три новеньких галиота - "Симеон и Анна", "Три святителя" и "Св. Михаил" - с двумястами смелых людей на борту медленно и осторожно вытягивались из бухты. Было это 16 августа 1783 года. Выйдя на морокой простор, они тотчас одевались белоснежными парусами и один за другим скрывались из глаз.

Григорий Иванович и Наталья Алексеевна, стоя рядом, не сводили глаз с колокольни охотской церкви - оба были охвачены тревожными раздумьями.

Прощание с берегом вызвало у Григория Ивановича горделивые чувства. Он думал: "Я начертал план, компанию, создал капитал, построил эти корабли и сам иду искать новых земель, чтобы вдунуть в них новую жизнь. Вместе со мной плывут две сотни мне доверившихся людей, отдавших мне волю и тяжкий труд, и не только труд, но и жизнь. Велика ответственность, но она становится легче, когда сам человек уверен в своих начинаниях..."

Увы, суровая действительность дала себя почувствовать тут же: резкий противный ветер разбросал корабли по морю. "Три святителя" и "Симеон" приткнулись к первому Курильскому острову и не решались выйти отсюда три недели. Галиот "Михаил" с шестьюдесятью людьми на борту исчез.

Не пришел он и в назначенное на случай разлучения кораблей место Берингов остров, где пришлось зазимовать. С буйными ветрами, снегом, метелями и лютыми морозами пожаловала незваная гостья - цинга.

Люди полегли, как медведи в берлоге, и угрюмо хворали, а спасение было в том, чтобы непрестанно двигаться. Но трудно было заставить людей ходить куда-нибудь по берегу моря на лыжах или в ясные дни - в горы. Это помогало от болезней, но убедить павших духом больных становилось почти невозможным.

Весна и охота принесли облегчение. Пришел и "Михаил". Все оживились, но окрепли только к июлю, и тогда корабли, осторожно переходя от острова к острову, стали пробираться к востоку, до самого крайнего, еще не обжитого Кадьяка...

Враждебная встреча со стороны туземцев не смутила Григория Ивановича. Приходилось, как он, впрочем, и предполагал, начинать с завоевания дружбы. Приветливое отношение к туземцам, подарки им, помощь в охоте, а вместе с тем и демонстрация силы - огнестрельного оружия - все было пущено в ход для установления сносных отношений.

Через три года Шелихов чувствовал себя в полной безопасности даже на сборищах местных племен. Добрые отношения с населением острова по обычаю подкреплялись выдачей аманатов.

В исследованных местах были построены укрепленные пункты с оборудованием для охоты и рыбной ловли.

С собой Шелихов увозил человек сорок туземцев, чтобы показать им ближайшие русские города - Охотск, Иркутск, а некоторых даже представить в Петербурге. Уходя на корабле "Три святителя", другие два он оставлял на месте для открытий новых земель и постоянной связи с Охотском.

Об одном Шелихов как будто забыл - об обогащении: он уезжал без пушнины. Не это было сейчас его целью. Надо было прежде всего обеспечить существование постоянных российских поселений и их рост на островах и американском континенте.