К строевой - годен!

Если вы проснулись утром в казарме и увидели, как недавно прибывший из учебки сержант застроил всех старослужащих вашей роты, откройте глаза по второму разу, товарищ солдат! Вы спите!

Что? Вы все-таки не спите?!! О боже! Мир сошел с ума! Зачем вы родились на свет?!

Нет! Все сон, все дурной сон! Глаза открылись. Все хорошо, все очень хорошо. В шеренгу построены сержанты всего батальона! Какое счастье! Нет, сержантов жаль, они будут сейчас отжиматься. Как все здорово! Можно не волноваться за Российскую армию – она по-прежнему непобедима.

Да здравствует наш дурдом! Самый правильный дурдом в мире!

Весна. Снег еще не сошел с клумб Припрудненского райвоенкомата, а по его ступенькам начали шаркать будущие вояки от Тверской губернии.

Витек вошел в зеленые ворота с красными звездами, преисполненный большого желания стать настоящим бойцом. Его могли посадить за угон. Взяли его менты. Взяли. Но так как он в первый раз... Вообще-то, не в первый, это попался в первый. А чего не подкалымить, если в машинах сечешь? Вот и заработал...

Или в армию на два года, или в тюрьму на три. Выбор очевиден. За решетку кому хочется-то? К тому же служба биографию не портит. Соображай.

Подойдя к дежурному, Витек хотел отдать честь, но передумал и отдал повестку. Все-таки честь дороже, зачем же ее бесплатно отдавать.

Капитан прочитал фамилию, порылся в бумагах, вытащил из стопки личных дел одну тоненькую папочку и отложил ее на край стола.

– Резинкин, иди в шестнадцатую.

Оказавшись в длинном коридоре, худощавый блондин быстро нашел нужную ему дверь. Надпись большими буквами, сделанная от руки толстым красным фломастером на куске ватмана, гласила: «Медкомиссия». Ниже карандашом приписали: «Перед посещением выпить ртуть, принести анализы диабетика, сточить пятки, чтобы походило на плоскостопие. Но лучше сделать операцию по смене мужского достоинства на аналог, но женский. И недостойный». Бумажечка держалась на двери, как и все в нашей стране, ненадежно, с помощью ниточки, надетой на вдавленную кнопочку.

Внутри комнаты одна длинная скамья, несколько крючков для одежды и еще одна дверь, ведущая в соседнее помещение. Тоска одолевала всех, кто входил сюда. Только не Витька. Ему врачей надо пройти – сто пудов. Он сам себя уже годным признал заранее. Пусть во всех бумагах пишут «годен».

Около единственного большого окна стоял одетый лишь в семейные трусы парень. Повернув на шум лысую голову, он со знанием дела рекомендовал раздеваться.

– Здесь ждать не любят.

– Варягин! – донесся женский голос из-за стены.

– Меня, – пацан исчез в боковой двери, топая босыми ногами по каменному полу.

Витек остался наедине с двумя коричневыми облупленными дверьми. Только он успел стащить с себя штаны, как ввалилось сразу трое. Салаги, такие же, как и он.

Призывники шарили глазами по Витьку и висящей на крючках одежде.

– Чего стоите, раздевайтесь, здесь ждать не любят.

– Резинкин, – услышали все, и Витя подался к врачам.

– Топай-топай, – пробасил один из троих пришлых, отличавшийся от остальных шириной плеч и узким лбом.

В соседней комнате под давно не беленным потолком висел засиженный мухами молочного цвета плафон. Стены имели едко-зеленый цвет, разбавленный ярким пятном плаката с оптимистическим названием: «Дифтерия, холера и СПИД вокруг нас». Акварельными красками изображены были довольно отвратные типы, выдающие себя за эти болезни, а внизу буквами помельче: «Встретим их достойно».

– Это с хлебом и солью, – догадался Витек.

Немолодая женщина, склонив голову над столом, наяривала ручкой по одной из страниц в чьем-то личном деле. Рядом с ней сидела толстуха в больших очках. Она теребила ручку в пальцах и ничего не писала.

В углу комнаты стояли ростомер и весы, рядом с ними – медсестра в самом белом халате из всех, что были на присутствующих, и в шапочке с кружавчиками колора спелой ежевики, бегущими по краю.

Похоже, он тут никого не интересует.

Резинкин вернулся было обратно в раздевалку.

– Куда пошел?! – взорвалась толстуха.

Он не обратил на ее рык внимания.

Напустив на себя строгость, Витек в раздевалке объявил:

– Мужики, там сказали, чтобы остальные снимали с себя все.

Трое дегенератов стали переваривать услышанное, а он вернулся к врачам.

– Сердце болит? – спросила пишущая тетя.

– Нет.

– Идите сюда, – позвала медсестра.

– Ночью ходите?

– Хожу, а куда?

– Не прикидывайся идиотом. Писать ходишь? – Докторша подняла голову, уставившись на призывника маленькими злыми глазками.

– Рост – сто семьдесят два.

– Писать хожу.

– И как часто?

– Каждую ночь.

– Вес – шестьдесят девять.

– И давно под себя делаешь?

– Под себя с детства не делаю. А в туалет по ночам встаю. Это плохо? Мне никто об этом не говорил, доктор. Мне надо, чтобы все было хорошо. Ночью писать нельзя, да?

– Грудь – девяносто четыре.

– Можно, только не во сне.

– Нет. Во сне не хожу.

– Молодец.

– Размер противогаза – три.

– Корью, ветрянкой, свинкой болел?

– Болел всем.

– Сотрясения мозга?

– Были.

– Сколько раз?

– Два раза, у моей собаки.

– У тебя!

– Не знаю, документально не зафиксировано.

– Руки, ноги ломал?

– Да, правый указательный палец, он теперь не гнется.

– Ну-ка, покажи.

Резинкин посмотрел вниз на ногу.

– Вон видите, не до конца сгибается.

– Иди ко мне, – позвала записывающая антропометрические данные толстуха.

Резинкин послушно подошел к столу.

– Повернись.

Он подчинился и увидел на стене таблицу для проверки зрения.

– Закрой левый глаз. Читай, что написано над красной чертой.

Витя справился без труда.

– Молодец, другой глаз.