Чтение онлайн

«Руку» Яша иногда носил. Иногда, шутки ради… Протез очень был похож на настоящую руку… Компания входила в трамвай. Кондукторша с сумкой на плече, получив мелочь, отрывала от бумажного ролика билет и вручала пассажиру. Компашка, затаив дыхание, следила за яшиной «рукой». Все шло как и положено, но когда Яша отходил от кондукторши, то его «рука» оставалась в руках кондукторши. Она вопила, как недорезанная, теряла сознание. А компашка, прихватив «руку», с диким визгом сразу же покидала вагон…

На ту сторону Днепра, на Труханов остров, к обширному песчаному раздолью, пляжников перевозили на дизельной калоше, куда набивалась куча народу. И когда «калоша», содрогаясь, отчаливала от причала, высшим шиком среди пацанов считался прыжок с ее кормы. Самым сложным было, борясь с быстрым течением Днепра, добраться до пляжа. Яше это всегда удавалось. Но воплей, поучений, сожалений, ахов и охов со стороны пассажиров «калоши» было хоть отбавляй.

«Безумству храбрых поем мы песню!» — цитировал Юрка-Цыпа и тоже бросался в кипящую от винта воду.

Пляжный грибок, под которым развешивалась одежда и собиралась вся наша гоп-компания, был постоянным, «забитым», и чтобы отпугнуть чужаков, на нем красовалась табличка: «Здесь воруют».

Если случалась драка, если наших обижали, то Яша никогда не оставался в стороне. Основным оружием, крушащим врага, был его костыль. И довольно часто Яшку приносили домой на Большую Васильковскую на плечах, как мешок с картошкой, как куль с мукой, ввиду отсутствия костыля, от которого на поле брани оставались лишь «дребезги».

Яша писал стихи, посвящая их любимым девочкам, смешные эпиграммы:

Или вот это:

«Я не Байрон, я — Хацкевич!» — скромно признавался молодой поэт в одном из своих стихотворений.

Яшина компания обожала театр музкомедии. Они ходили на Пресмана, на Блащука, на Ермолаева и Дембскую, хохотали, видя Васильева в роли Попан-допуло, и млели от Мамыкиной… О, плечи Мамыкиной!..

Но часто, очень часто, и Вилька это видел, Яша как-то затихал и… плакал.

— Товарищ Холоденко! Вас можно на минуточку?

— Почему бы и нет?

— А где ваше «здравствуйте»?

— Ой, пусть будет уже «здравствуйте», только кончим все это в момент. У меня нету времени. Что вы хочете?

— Вы хотите посмеяться?

— Ну.

— Вы помните, когда в 1947 году была девальвация, что тогда творилось? Вы помните, как скупали все, что только можно? Вы помните, сколько людей прогорело на этом?

— Ой, помню, и не вспоминайте…

— Так вот, сидит, значит, один по терявший все свои сбережения еврей, держится за голову и страшно переживает за случившееся. А в это время со второго этажа постоянно раздаются какие-то стуки-грюки. Кто-то все время стукает в потолок.

— Сема, пойди посмотри, шо там у них наверху происходит. Я этого не вынесу: стук да стук, стук да стук… Сказиться можно. Я или сойду с ума, или повешусь!..

Сема, его сын, поднимается выше этажом. Его долго нету. Наконец, он приходит с этакими квадратными глазами и уже у дверях радостно кричит:

— Папа! Папа, они купили лошадь!!!

Отсмеялись.

— Спасибо, вы меня зарядили на весь день, — сказал Холоденко. — Теперь скажите, для чего вы меня звали? У вас есть ко мне дело?

— Какое дело? Дела все у прокурора, — с улыбкой ответил Миша Мирсаков.

— Тю на вас, у меня же нет времени, — незло проговорил Холоденко и побежал к дворовой уборной.

У Миши разогревался утюг, и у него было еще пару свободных минут. Он шарил глазами по двору в поисках собеседника. В дверях своей квартиры появился Шмилык с помойным ведром.

— О, Шмилык, идите уже сюда на пару слов!

Шмилык медленно, зевая, направился к Мирсакову. Как точно подметил старик Ольшанский, «все артерии у Шмилыка были сонные».

— Ну? — спросил он у Миши.

— Что слышно?

— Э, что может быть слышно… Скажу вам по совести, если я когда-нибудь умру из-за бабы, так разве что от смеха… Моя Сара совсем рехнулась на старости лет. Она хочет иметь свою уборную у нас в квартире. Это в наших-то тринадцати метрах при пяти живых душах. Ведро ее уже не устраивает. Принцесса великая нашлась!..

Мухи, обсевшие переполненное ведро, недовольно зажужжали, когда Шмилык, перекосясь от тяжести, двинулся в конец двора к уборной, стараясь не расхлюпать его содержимое. «Каждый человек имеет свои неприятности», — подумал Миша.

— Миша, иди уже в квартиру, он уже горячий, — послышался голос Мани.

— Уже иду, Маня. «Тюх-тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг…» Маня, а ты не хочешь иметь свою собственную уборную?

— Хочу, Миша.

— И ты хочешь смерти Шмилыка? Тогда поговори с Сарой.

За окном зима. На улицах безлюдно. Работают снегоуборочные машины, нарушая рокотом своих моторов тишину зимней ночи. А снег все валит и валит… Вилька с Борькой лежат в одной кровати. Сегодня Вилька ночует у него. Так бывает всегда, когда мать Борьки уезжает к старшей дочери в Воронеж. Они лежат с открытыми глазами. Уже обо всем переговорили, обо всем рассказали. Пора бы и спать. Но спать почему-то не хочется. Борька поворачивается, и Вилька чувствует его дыхание на своем лице.