Чтение онлайн

— А то ты не знаешь, — отмахнулся он.

— Что такое? Что я должна знать?

— Хожу туда уже вторую неделю. Наверное, это о чем-то говорит.

Итак, Марк признавал, что дошел до ручки. Выдохся. Когда-то он вел достаточно разнузданную жизнь: наркотики, рок-н-ролл, ненависть к консерваторам, неразборчивость в половых связях. Уже при самом поверхностном знакомстве с этим человеком становилось понятно: если бы вдруг Марк потерялся, в церкви искать его было бы бесполезнее всего.

— Как это началось?

— Я ехал к тебе, хотел встретиться, поговорить, поиграть с детьми. По дороге мне стало совсем паскудно. Было как раз воскресное утро, службы-то начинаются в десять, и… прямо не знаю, что на меня такое нашло. Может, затмение, а может, наоборот, просветление. Просто вдруг увидел храм. Понимаешь, так все совпало. Все произошло в нужный момент, когда я, оказывается, больше всего в этом нуждался. А как ты там оказалась?

— Я хотела получить прощение.

— Прощение? За что?

— За все те мерзости, что сотворила в жизни, — собравшись с духом, ответила я.

Марк выслушал краткий список моих прегрешений. Посмотрев на собеседника, я уловила в его глазах искорки смеха.

Марк недотепа, он жутко невезучий человек, к тому же потенциально суицидальная личность. Мы оба, можно сказать, дошли до ручки.

— Что ты так убиваешься? Ты же не делала откровенных подлостей.

— Благодарю. Но тем не менее я всего лишь человек. А нельзя быть человеком, не натворив мерзостей на этом свете.

— Черт возьми. Как вовремя я, оказывается, зашел.

Я налила ему чашку кофе. Марк достал сигарету — а ведь бросил курить лет десять назад, — и я стала искать блюдце — пепельницу Обезьяны. В это время Марк поведал мне о своей бесперспективности на работе, о безнадежности в личной жизни и обо всех дурацких ошибках, которые он совершил, и как постепенно он стал ненавидеть всех и каждого, включая самых близких и самых разных людей, что и привело его к женщине, поющей мюзиклы с амвона.

ГудНьюс был уже в курсе происходящего. Мы сели за собранный на скорую руку завтрак. Вот тут это и произошло. Нежданно-негаданно, ни с того ни с сего наш гуру заехал в мутное застойное болото, которое представляла собой жизнь Марка.

— Простите, но когда мы обменивались рукопожатием… — начал он. — Вы меня просто сплющили.

— Простите, — удивленно пробормотал Марк, — неужели я так сильно сжал вам руку?

В самом деле, смело могу засвидетельствовать, что ничего особенного между ними не произошло: вполне обычное рукопожатие — так мне, во всяком случае, показалось. Непонятно, чего это ГудНьюс так разошелся.

— Я сделал вам больно?

— Больно. Только вот здесь. — ГудНьюс ткнул себе в грудь. — Я всегда чувствую, когда человеку плохо на душе. Поверьте, я это ощутил.

Марк остолбенело уставился на него — у брата за плечами не было опыта общения с ГудНьюсом. Потом он забегал глазами по сторонам и остановился на «раненой» руке ГудНьюса.

— Нет, так вы этого не увидите. Это… не относится к вещам, которые можно увидеть. Вещи другого уровня. Понимаете?

И, морщась, ГудНьюс принялся растирать руку, словно бы демонстрируя недавнюю травму.

— То, что у вас так горько на сердце, вовсе не так уж плохо. Надо только уметь сдерживать горечь в себе, а когда необходимо, выпускать, пользуясь этим как источником энергии.

— Ах вот оно что, — сказал Марк. Вряд ли кто другой на его месте мог бы ответить более пространным выражением.

Дети старательно чавкали за столом, не обращая внимания на происходящее. Видимо, они так привыкли к застольным беседам подобного рода, что уже ничему не удивлялись.

— Наверное, Марк с большим удовольствием поговорил бы и на другую тему, — заметила я, надеясь перевести стрелки и предупредить катастрофу двух мчавшихся навстречу друг другу поездов.

— Наверное, — ответил ГудНьюс. — Только не уверен, что это хорошая мысль. Как вам кажется, Марк? Вы знаете, что за печаль вас терзает?

— Ну…

— Насколько я понимаю, причина в основном лежит в области личных взаимоотношений и работы, — продолжал ГудНьюс, очевидно не заинтересованный в ответе Марка. — И это начинает принимать серьезный оборот.

— Насколько серьезный? — спросил Дэвид, который тоже внимательно прислушивался к разговору и в этом месте уже был как гончая, готовая пуститься по следу по первому «Ату!».

— Вы знаете, — ответил ГудНьюс, выразительно кивая на детей.

— Наверное, не обязательно об этом говорить в присутствии Марка, пока он у нас в гостях, — намекнула я. — Почему бы вам не обсудить это между собой впоследствии, на вашем… так сказать, языке третьего глаза?

— О, мы не можем так поступить, — сказал ГудНьюс. — И потом, Марк знает о своем несчастье больше, чем любой из нас.

— В самом деле? — Мой тон был проникнут сарказмом. Более того, я попыталась состроить столь же саркастическую гримасу и, насколько позволял стол, принять саркастическую позу, но все это не сработало.

— О, еще бы! Ведь я ощущаю лишь смутное присутствие болезни.

— Я говорил о работе и прочем, только чтобы скрыть главную проблему, — сказал Марк.

— Может, поделишься? — спросил Дэвид тоном помощника хилера, который готовит пациента на операционном столе.

— Не имеет смысла, — довольно беспечно ответил Марк, еще не предполагая, какие тучи собираются у него над головой.

— Дядя Марк, сейчас ГудНьюс сделает тебе массаж — и все пройдет, — сообщила Молли как о чем-то вполне естественном и само собой разумеющемся. — У него руки становятся горячими, а у тебя пропадает любая печаль. Я уже больше не тоскую по бабушке Попугайчик, по кошке Поппи и по маминому ребенку. Который умер.