Шрифт:
– Превосходно. – Пётр Васильевич погладил бок животного, утопил пальцы в густом меху. – Вот это красота. Давно?
Он взглянул поверх очков, таких тонких, что, казалось, в них совсем нет линз.
Дима на миг задумался.
– Меньше двух часов назад, – ответил он рассеянно, расстегивая куртку и стараясь не смотреть на стол, где лежала рысь.
Охотник устроился на скамье у стены и с удовольствием вытянул уставшие ноги. В мастерской едва различимо пахло химией и диким зверем. Несмотря на прохладу, Диму душил жар, хотелось выйти на улицу, умыть лицо горстью снега.
– Хорошо, тогда сразу и начну. – Пётр Васильевич накинул через шею чистый фартук, завязал за спиной. – На тебе лица нет, всё в порядке?
Дима напрягся, облизнул пересохшие, почему-то горькие губы. Ждал этого вопроса, но не успел придумать ответ.
– Илай… Она его убила.
Не удержался, посмотрел на рысь. В ярком свете потолочной лампы пепельно-серая шерсть отливала голубизной. Мускулистые лапы заканчивались изогнутыми когтями. Такими кошка может вскрыть даже лося.
Пётр Васильевич цокнул языком.
– Жаль, хорошая была псинка. Я тебе говорил – одной лайки на рысь это мало.
Дима мотнул головой, отгоняя образ: разорванное горло, кровь на обивке сиденья. Сказал:
– Я у тебя посижу маленько? Выдохся что-то.
«Илай всё еще в машине».
– Да хоть до утра оставайся, дом большой, – отозвался Пётр Васильевич, пробуя указательным пальцем кромку ножа. На столе уже стояла миска с крахмалом; под столом, у ножки – запечатанная пачка крупной соли. – Может, тебе горячего налить? Или у меня там коньяк початый стоит. Хороший, сын подарил.
– Коньяку можно.
– В гостиной у камина. В конце коридора направо.
– Тебе принести?
– Потом. После работы. Ты, может, мясо хочешь забрать? – Вопрос застал Диму на пороге.
– Кто же ест хищников?
Пётр Васильевич покачал головой.
– Дурацкие нынче традиции. А мясо у рыси, между прочим, нежное, вкусное, как телятина. Когда-то на стол боярам подавалось как деликатес. Ладно, дело твоё.
Под потолком коридора застыл в пике пернатый охотник. Дима почти был готов признать в нём коршуна, но запутали непривычный окрас и ярко выделявшийся рыжий хвост. А еще подвешенная на невидимых лесках птица казалась крупнее своего собрата: может, дело было в непривычной близости или в размахе крыльев, способном накрыть лежащего человека.
Если стать под отбрасываемую чучелом тень, казалось, что острые когти вот-вот вцепятся в лицо, сорвут его как маску, пробьют череп с той же легкостью, с какой нож пробивает арбузную кожуру.
Дима невольно пригнул голову, проходя под вытянутыми в атаке лапами, хотя высоты потолков хватало, чтобы даже с его ростом не цепляться за чучело. За дверью справа послышался шорох, будто кто-то скребет лапой по дереву. Илай так просился на прогулку: за несколько лет все косяки в квартире ободрал.
Дима не мог припомнить, были ли у Петра Васильевича дома животные. Живые животные. Он замер, прислушиваясь, но звук не повторился.
«Сейчас хряпну коньяку и всё пройдёт. Перестанет мерещиться всякое говно. Всякое…»
С противоположной стороны коридора на Диму смотрел кабан. Накренившись вперед, приподняв переднее копыто – чем ближе подходишь, тем больше кажется, что он бежит на тебя. И в узком коридоре не скрыться. Из спины кабана торчало древко копья, черная кровь застыла на вздыбившейся щетине.
Дима присел рядом, в очередной раз любуясь работой мастера. На клыки животного налипла грязь, к бокам репейник. Вся морда была усыпана пожухлой хвоей. Зверь только что выбрался из леса. Внимание к деталям даёт вторую жизнь: на пятачке можно рассмотреть торчащие белесые волоски, в глазах – налитые кровью капилляры. И дикую, присущую лишь раненым и больным, ярость.
Дима знал, что Пётр Васильевич заказывает дорогущие стеклянные глаза из Германии, такие, что отражают свет совсем как настоящие. Но зажечь в них эмоцию может только опытная рука таксидермиста.
…В камине тлели угли, отдавая последнее тепло. Бутылка в руке Димы дрогнула, и коньяк пролился мимо бокала, ароматные капли потекли по пальцам. Охотник выругался, вытер руку о штаны. Обжег горло первым глотком.
В третьем месяце зимы темнеет всё ещё рано, и за окном едва можно различить высокий забор, а дальше лишь стена из густого ничего. Дима поймал себя на мысли, что даже примерно не представляет, который сейчас час. Телефон остался на приборной панели, и в гостиной, почему-то, как назло, не оказалось часов.
В котором часу он тащил тушу рыси, весом почти в четверть центнера? Было светло, или уже легли сумерки? Дима попытался вспомнить, как пробирался через чащу, запыхавшись от своей ноши и уклоняясь от колючих веток, а рядом бежал Илай, и… Нет, Илай остался лежать там, головой в растаявшем от крови снегу. Остался, или хозяин за ним вернулся?
Дима застыл, глядя, как дрожит бокал в побледневших пальцах. Плеснул себе еще, запил тревожность. Коньяк не помогал. Казалось, охотник что-то потерял в том лесу, что-то очень важное. Словно зацепился головой, и воспоминания остались висеть на ветке, попробуй теперь, отыщи.
Дорога сюда тоже расплывалась. Перед глазами стояли руки, вцепившиеся в руль, но сама трасса… Трассу Диму не помнил. Что играло в салоне? Включал ли он вообще радио? Останавливался ли на заправке? И почему боялся повернуть голову, посмотреть на пассажирское сидение…
Звук повторился. Кто-то скреб в соседней комнате, только на этот раз прибавилось то ли тявканье, то ли скулеж. Дима вернул пустой бокал на место и обошел гостиную полукругом, толкнул приоткрытую дверь. Выключатель нашелся сразу.