Чтение онлайн

– Этот почерк очень красивый. Я даже могу что-то прочитать: admirabile est nomen.И взгляни на эти иллюстрации, – она осторожно провела пальцем по краю пергаментного листа. – Они все еще яркие – должно быть, на одну картинку уходили недели работы.

– Для иллюстраций они использовали специальные краски. Вот эта голубая – лазурь. Ее привозили из Персии, это был самый дорогой пигмент из всех тогда известных: цвет небес и одежды Богоматери. А что касается времени – да, над иллюстрациями работали подолгу. Но это был труд особых мастеров – не тех, кто писал текст.

– А ты будешь иллюстрировать стихи?

– Нет, – улыбнулся я. – Я только стилизую и украшаю инициалы первых строф. Иллюстрации заняли бы у меня год или два, не меньше, – если бы я решил сделать их для всех тридцати стихотворений. В любом случае, для Донна это не подошло бы. Он должен быть строгим и черно-белым, твердым и непоколебимым. Но последняя вещь, над которой я работал, – сонет Шекспира – была иллюстрирована: купидоны и все такое.

– А как называется почерк, который ты используешь сейчас? Готический бастард или как ты говорил?

– Бастарда. Он называется бастарда. – Я прошел вдоль полки и достал несколько книг. Это был настоящий рай для каллиграфа: рустикальный романский маюскул, полуунциал, курсив полуунциал, новый романский курсив; потом нечто похожее на равеннский – может быть, меровингский канцелярский; причудливый тип письма, который я раньше никогда не встречал; [111] множество примеров «литера документалис понтификалис» [112] – специально разработанного для документов папской курии; и так да лее, и так далее. – Я не могу найти образец бастарды, – признал я через некоторое время. – Но я только что заказал несколько книг, где он должен быть. Так что я покажу его тебе чуть позже, если отец Седрик не похитит тебя и не запрет в келье, чтобы вечно наслаждаться тобой. Или, хуже того, не заставить тебя исповедаться.

Позднее, вскоре после двух, когда мы стояли в удивительно короткой очереди на вход в Колизей – или, точнее, когда я стоял в очереди, а Мадлен ходила за водой (каким-то загадочным образом это заняло у нее ровно столько времени, сколько потребовалось мне, чтобы добраться до кассы), – я спросил ее небрежно, о чем с ней разговаривал отец Седрик.

– Стало совсем жарко, – сообщила она, игнорируя мой вопрос. Я как раз платил за вход.

– После Колизея поймаем такси, – предложил я. – А потом ничего не будем делать до самого вечера.

– А как насчет Моисея с рогами? – спросила она, поправляя шарф, прикрывающий голову. – Я хочу его увидеть, раз уж о нем зашла речь.

– Отлично, пойдем поздороваемся с Моисеем. Он здесь, через дорогу. А потом расслабимся.

Мы вместо прошли сквозь помпезный вход, воображая, согласно предложению Мадлен, что сейчас увидим казнь христианских мучеников. Несколько шагов под аркой, и вот мы уже стоим на самом краю арены, а гигантские ярусы из травертина [113] серого и песочного цвета вздымаются со всех сторон, приветствуя нас, – угрюмые, полуразрушенные, но все еще могучие – в каждой арке кусочек голубого неба. Мы стояли возле ограждения, на краю огромного овального провала и смотрели вниз, на лабиринт узких проходов, где под деревянным полом содержались звери и рабы.

– Мы говорили о самых разных вещах, – сказала Мадлен, закуривая сигарету. – Например, отец Седрик рассказал мне немного о тебе и твоей бабушке.

– Он ничего обо мне не знает.

– Он знает то, что ему рассказывала твоя бабушка.

– Сомневаюсь, что это много.

– Они видятся каждый день. И, очевидно, работали вместе в прежние годы – в Оксфорде. Как-то летом он сдавал там какие-то библиотечные экзамены.

– Да ну?

– Например, он знает, что ты рисовал портреты разных людей.

– Они мне не особенно хорошо удавались.

– А Седрик думает иначе. Он сказал, что ты обычно сидел в библиотеке и делал наброски карандашом и что ты выиграл какое-то соревнование.

Я покосился на нее:

– Ничего подобного. Я выиграл какой-то дурацкий приз, который разыгрывала местная газета. И мне тогда было шесть лет.

– А еще один приз ты получил в Кембридже – стипендию на год, и…

– Боже мой. Это тоже ерунда. Мадлен, серьезно там было всего двадцать участников. Эту стипендию учредили специально для поддержки бедных студентов, которые учились только на гранты.

– Да, но ты ведь выиграл, правда? Разве нет?

Она развернулась спиной к ограждению, и мы постепенно продвигались вперед, пока не достигли широкой окаймляющей доски, которая шла вдоль всей арены вплоть до величественных ворот смерти в дальнем конце Колизея. Мы остановились близко к центру и огляделись.

Когда мы возвращались, она сказала:

– А еще он говорил о твоей матери.

– Что о моей матери?

– Что она была актрисой. Что у тебя есть фильмы с ее участием, но ты никогда их не смотришь. Поэтому у тебя нет видеомагнитофона или…

– Нет. И откуда, черт побери, Седрик знает, смотрю я или не смотрю фильмы моей матери?

– Предполагали, что она станет настоящей звездой, не правда ли – незадолго до ее смерти?

– Да. Это так.

Мы молча шли следом за тысячами американских кроссовок, по ступеням Колизея и вдоль галереи, а потом оказались на самом солнцепеке, примерно посередине выступа-террасы. Мы сделали полукруг, обнаружили пустую, полуразрушенную каменную нишу и там уселись, прижавшись спинами к железному ограждению. Я открыл сумку и достал сэндвичи, трофеи утреннего набега на рынок: свежий хлеб, помидоры, пучок базилика и оливки, а также священная prosciutto di montagne [114] .Мы перекусили, воображая, что смотрим на торжество смерти. Расстояние от нашего места до песчаного покрытия арены казалось сверху гораздо большим, чем снизу.

– За неизвестных матерей, – провозгласила она.

Мы чокнулись бутылками с водой:

– За неизвестных матерей.

Место, выбранное бабушкой для встречи, оказалось неброским, семейным, накрытым полосатыми тентами рестораном, занимающим одну из сторон маленькой площади возле Театро Марчелло. [115] Двойные кусты розмарина в огромных горшках обрамляли вход, а ножки столиков носили следы поспешного ремонта. И хотя заведение находилось за углом от дома, где она снимала квартиру, а мы прибыли точно в назначенное время, ни бабушки, ни профессора Уильямса не было видно.