Чтение онлайн

— Увидите. Это будет для вас сюрпризом. Чудесным. — Мама улыбнулась, покивала. — Я спасла вас обоих. Милдред вот-вот приедет за вами. Странно, что до сих пор не приехала.

Сквозь решетчатые двери в коридор вошел сопровождаемый еще одним полицейским молодой мужчина в светло-коричневом костюме, с кейсом в руке. Он направился было к нам, но остановился у камеры отца. Из нее высунулась отцовская рука. Молодой человек пожал и потряс ее. Отец засмеялся, сказал: «Хорошо, хорошо». Увидев, как этот мужчина разговаривает с отцом, я подумал, что связь между нашими родителями ослабла. Возможно, поэтому маме и стало легко. Что-то покинуло ее. Бремя.

— Вам не кажется, дети, что пора домой возвращаться? — сказала она сквозь прутья решетки.

Луч позднего утреннего солнца проник в ее камеру Мама отпустила наши ладони, улыбнулась. Мы еще и двух минут не пробыли рядом с ней. И не сказали ничего, способного хоть что-то изменить. Не знаю, впрочем, на что мы рассчитывали.

— Ты нас не любишь? — спросила, борясь со слезами, Бернер. Я посмотрел на сестру, дернул ее за руку. Она совсем пала духом.

— Конечно, люблю, — ответила мама. — Вот уж о чем вам беспокоиться не стоит. На это вы положиться можете.

Она потянулась маленькой ладошкой к лицу Бернер, но та не подступила ближе к решетке. И ладонь мамы повисла в воздухе, на миг.

— Ты собираешься покончить с собой? — спросил я. Табличка с красными буквами маячила прямо перед моими глазами. Я не мог выбросить ее из головы. Этого вопроса я никогда еще никому не задавал — только теперь, маме.

— Разумеется, нет.

Она покачала головой. Взглянула на окно за нами. Мама солгала. Она же покончила с собой в Северной Дакоте и, вполне возможно, именно в тот день, в тюрьме, как раз и пришла к мысли об этом.

— Я ведь тебе говорила, — продолжала она. — Я человек слабый.

Разговаривавший с нашим отцом мужчина в коричневом костюме произнес:

— Ну ладно. Почитайте пока. Мне нужно переговорить с вашей лучшей половиной.

И щелкнул замком кейса, закрывая его. Он отдал отцу какие-то документы, чтобы тот их подписал.

— Она же из мухи слона делает, — донесся до нас по коридору голос отца.

— Разумеется. Как и многие другие.

Молодой человек рассмеялся и направился к нам, каблуки его резко щелкали, ударяя о бетон.

Наш полицейский, подступив сзади ко мне и Бернер, сказал:

— Это адвокат ваших родителей, ребятки. Надо дать ему поговорить с вашей мамой. Вы приходите еще, попозже. Я вас пропущу.

Бернер взглянула на приближавшегося к нам адвоката и плакать мгновенно перестала. Мама улыбалась нам. В глазах ее стояли слезы. Я это видел.

— Я решила написать кое-что, — сказала она мне, кивая так, точно эта новость должна была меня обрадовать.

— Что? — спросил я.

Полицейский положил руку мне на плечо, потянул к себе.

— Точно пока не знаю, — ответила мама. — Во всяком случае, это будет трагикомедия. Вот прочитаешь и скажешь мне твое мнение. Ты мальчик умный.

— Вы правда банк ограбили? — спросила Бернер.

Мама ее словно и не услышала. Полицейский повел меня и Бернер к выходу из коридора, чтобы мама могла побеседовать с адвокатом. Пробыть здесь ей оставалось совсем недолго. Больше я никогда ее не видел, хоть и не знал в то время, что это свидание — последнее. Иначе сказал бы ей намного больше. Я жалел, что Бернер спросила ее насчет банка, этот вопрос расстроил маму.

Направляясь к выходу, мы снова прошли мимо камеры отца. Он лежал на драном матрасе, ступнями в носках к стене, держа в руке пачку документов и читая один из них. Должно быть, мы заслонили ему свет, потому что он полуприсел и оглянулся на нас.

— Порядок? — спросил он, помахав нам бумагами. — С мамой повидались?

Остановиться полицейский нам не позволил. Я на ходу ответил:

— Да, сэр.

— Вот и хорошо. Я знаю, она вам обрадовалась, — сказал отец. — Вы сказали ей, что любите ее?

Я ей этого не сказал, а следовало бы.

— Сказали, — ответила Бернер.

— Ну и молодцы, — сказал отец.

Вот и весь разговор, на какой у нас хватило времени. Я много раз думал потом, поскольку и отца никогда больше не видел, что сказанное нами было лучше, чем правда.

О том, насколько незначащими мы были людьми и что представлял собой Грейт-Фолс, можно судить уже по тому, что ни один человек к нам не заглянул, никто не пришел, чтобы забрать нас и отвезти в какое-нибудь безопасное место. Ни люди из Управления по делам несовершеннолетних. Ни полицейские. Ни какие-нибудь попечители, пожелавшие взять на себя ответственность за наше благополучие. Никто даже дом не обыскал, пока я в нем оставался. А когда никто ничего такого не делает — просто не замечает тебя, — и люди, и явления быстро забываются, их словно уносит ветер. Что и произошло с нами. Отец был не прав во многом, но не относительно Грейт-Фолса. Жители этого города просто не желали нас знать. И, если бы мы исчезли, их это только обрадовало бы.

Домой мы с Бернер возвращались в тот понедельник другим путем. Да мы и чувствовали себя по-другому — ощущая, возможно, что стали свободнее, каждый по-своему. Миновав почтовую контору, мы вышли на Сентрал и направились к реке — мимо баров, ломбардов, зала для игры в боулинг, «Рексолла» и магазина, в котором я покупал шахматные фигуры и посвященные пчелам журналы. Улица была оживленной, наполненной шумом машин. Но, опять-таки, я не ощутил на себе ни единого взгляда. Занятия в школах еще не начались. Мы не бросались в глаза. Мальчик и его сестра идут под солнцем и легким ветром по мосту, река внизу светла и роскошна в это позднее августовское утро, и никому даже в голову не приходит: вот они, те самые дети, чьих родителей посадили в тюрьму; о них надо заботиться, их надобно оберегать.

Дойдя до середины моста, мы остановились, чтобы понаблюдать за пеликанами, скользившими и парившими над рекой. Неподалеку от нас, там, где из воды выступала у берега полоска желтого песка, плавали лебеди. Мы последили за каноэ с двумя гребцами, направлявшимися вниз по реке к трубе плавильни и мосту Пятнадцатой улицы. Бернер, выйдя из тюрьмы, надела темные очки и всю дорогу молчала, не сказав ни слова о нашей маме или об отце. Она стояла на мосту, под которым плавно текла Миссури, сухой ветерок играл ее спутанными волосами, поднимая их и роняя, пальцы Бернер крепко сжимали железные перила, как будто мост был поездом, который вот-вот отойдет от платформы. Она выглядела юной, слишком юной для того, чтобы уйти из дома и зажить своей жизнью. Нам было по пятнадцать лет. Однако наш возраст ничего на самом-то деле не значил. Мы имели дело с несомненными фактами, к возрасту нашему никак не относившимися.