Чтение онлайн

Максим понимающего человека почувствовал.

— В чем же причина этой тяжести? — спросил. — Как вы думаете?

— Да в чем причина, в жизни нашей неустроенной, — горестно вздохнула женщина. — Раньше все-таки понятнее было. Государство брало на себя определенные обязательства, производило социализацию подрастающего поколения, готовило для каждого некую нишу, осуществляло стратификацию. Пусть молодым эти ниши не всегда нравились, но они были, был выбор. А сейчас что?

— Все дело в отказе от основополагающих принципов, — поделился Максим своим пониманием ситуации. — Нам представляют свалившийся на наши головы капитализм как естественный приход новой, прогрессивной формации, но дело не в формации, дело в отказе от человека. Вы понимаете, общество, точнее, его лидеры, капитаны, они отказались от человека, как от такового. При социализме, говорят нам, человек был ничто, его презирали и отрицали. Но чем же человек стал сейчас? Человек просто-напросто потерял свою субстанцию. Капитализм отрицает само понятие человека. Мы больше не люди, мы функции в производственной иерархии. Если вы являетесь звеном производственной цепочки, тогда вас наделяют свойствами киборга, вам позволяют вести общественнополезную механизированную жизнь. Если по какой-то причине вы выпали из цепочки, вы — ничто. Вот я — ничто. Вы тоже ничто.

Интеллигентная женщина в очках поморщилась.

— Вы знаете, ничем я себя никогда не считала, несмотря на смены формаций и прочие жизненные коллизии. Я двадцать три года преподаю историю и обществознание и должна вам сказать, что ваша теория весьма вольно оперирует терминами. Вы смешиваете социологию с глубоко индивидуалистической философией интуитивного толка, это не научный подход.

— Вы читали Маркса?

— О, только про Маркса мне не напоминайте. Я по нему в институте чуть пару не получила.

— У Маркса сказано…

— Еще раз убедительно прошу вас: оставьте Маркса в покое. Он безнадежно устарел. Я тоже могу состроить обиженную мину и с упоением взирать на советское прошлое, вот прямо как вы. Но в том советском прошлом я мало чего видела хорошего, поверьте мне. Меня бросил муж, потом бросил другой — я никогда не смогу простить это Советскому Союзу. В том, что именно он стоял за уходом моих мужчин, я ничуть не сомневаюсь.

— У меня вообще нет советского прошлого, — возражал Максим. — Мне не на что взирать с упоением.

— Возьмите Францию, — горячилась Валентина Игнатьевна, — возьмите Германию. Разве учителя плохо там живут? Они всем обеспечены, у них дома и машины, они отдыхают на Красном море, хотя страны эти — капиталистические. Значит, можно и в этой общественной формации думать о людях и создавать для них нормальные условия жизни.

Максима осенило вдруг. Осенило со всей безапелляционной простотой: интеллигенция — это говно. В ней нет ни сил, ни желания что-либо изменить.

Не то это, не то.

Допил он чай и свалил от тетеньки.

Профессия рикши определенно имела преимущество перед сборщиком томатов. Один раз в неделю у рикш был выходной.

В гостинице «Батрацкий дом», где он проживал в комнатенке три на два метра еще с тремя рабочими, Максим оставаться не любил. Сюда он приходил только на ночь. Первый выходной, выдавшийся в бесконечной череде рабочих дней, он пережил странно. Сначала лежал на тюфяке и судорожно оглядывался на близкие стены, успокаивая себя, что на работу идти не надо. Оставшуюся часть дня просидел на скамейке в парке, вдыхая полной грудью осенний воздух и подзабытым взглядом отдыхающего человека разглядывая проходящих мимо девушек. В мозгу таилось ощущение, что он пребывает либо во сне, либо в кинофильме.

Потом выходные сделались привычней и переживались спокойнее.

С наступлением холодов сидеть на улице стало проблематично. Максим начал захаживать в библиотеку — самое спокойное и приятное место из всех городских учреждений. Брал в читальном зале подшивку журналов «Урода» год этак за семьдесят восьмой, усаживался за самый дальний стол и, прикрываясь журналами, читал «Капитал».

Приходит он как-то раз в читальный зал, а там кутерьма. Взрослые, дети бубнят чего-то, руками машут. Конкурс чтецов, оказывается. Принять участие могут все желающие, независимо от возраста. Тексты тоже не ограничиваются.

Конкурс проводило местное управление социальной защиты, поэтому в основном участие в нем принимали инвалиды-колясочники. Недолго думая, Максим тоже записался. А, помидорами не закидают!

«В хлопчатобумажных, шерстяных, льняных и других отраслях, — начал он по памяти чтение фрагмента из главного труда Карла Маркса, — прежде всего, находит себе удовлетворение стремление капитала к безграничному и беспощадному удлинению рабочего дня. — Он сжимал кулаки, повышал голос, вращал глазами, изливая в эти слова все свое несогласие с окружающей действительностью. — История регулирования рабочего дня в некоторых отраслях производства и еще продолжающаяся борьба за это регулирование в других наглядно доказывают, что изолированный рабочий не в состоянии оказать какого бы то ни было сопротивления…»

Публика встретила его выступление более чем благожелательно. Раздались аплодисменты.

При подведении итогов ведущая конкурса совершенно неожиданно назвала его имя. Максим икнул даже. Ему присудили приз за третье место. Второе досталось инвалиду в тюбетейке за чтение сур Корана, а первое — пятилетней девочке, блистательно, с чем Максим полностью согласился, исполнившей стихотворение Вознесенского «Хотят ли русские войны?».

Призом, врученным ему, оказалась тонкая книжка под названием «Сто верных способов разбогатеть».

— И с этого фланга атаковать пытаются, — покачал головой Максим.

Выходя из библиотеки, он выкинул книжку в урну.

— За номером таким-то… — бубнил хохол-хозяин, — …о лицензировании деятельности рикш. И так далее, и тому подобное. Короче, на бабло нас министры кинули. Просто так на дороги не выйдешь.

Рикшы загалдели. Как так можно! Чего они себе позволяют! Чингачгук подтвердил слова хозяина: да, гаишники, злобствуют. По городу не проехать. В лицо смеются и транспорт конфискуют.

Получить лицензию стоит пять тысяч. Каждая коляска рассматривается как отдельное транспортное средство.

— Ну, посудите сами, мужики, — мямлил хозяин, — за каждого я платить не буду, правильно? Так что, если хотите работать, трясите загашники, платите деньги за лицензию, и будем сотрудничать дальше.

— Почему это вы платить не будете? — крикнул Максим. — Платить за наемных работников — ваша прямая обязанность.

— Ты чего! — коллеги в бока его толкают. — Шарахнулся, что ли, на хозяина так!