Чтение онлайн

Она отвернулась, уткнулась головой в дверной косяк. Тарас Игнатьевич посмотрел на ее вздрагивающие плечи и сказал:

– Не изводи себя, нам ведь жить надо. Не знаю как, а надо.

Он хотел еще что-то сказать, но горло сдавила спазма, и он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Уже внизу остановился, постоял несколько секунд, раздумывая – не вернуться ли.

Решил не возвращаться.

Потом он все время корил себя за то, что не вернулся. И сейчас, стоя у могилы, он думал о том же.

– Я должен быть там, – прошептал он чуть слышно и повторил: – Сейчас, когда тут все кончено, я должен быть там.

Он спешил. Ему хотелось до торжественного собрания хоть на несколько минут заглянуть к Галине. Но Галины дома не оказалось.

– Она сейчас у Будалова, – сказал Сергей.

Будалов первую половину дня, как в понедельник, так и во вторник, провел в больнице. Беседовал с врачами, сестрами, санитарками. Его смущало какое-то несоответствие между показаниями Галины и тем, что он узнал.

Вернувшись из больницы, Будалов позвонил Галине Тарасовне и попросил прийти. Это был только второй допрос, а Галине казалось, что они тянутся беспрерывно уже много дней, что ей все время задают вопросы, а она вынуждена отвечать, не понимая зачем.

Будалов был серьезен, сдержан и вежлив.

«Он, конечно, со всеми так, – подумала Галина. – Он не делает для меня исключения. И это хорошо, что он со мной так, как со всеми».

– Скажите, Галина Тарасовна, – начал Будалов. – Не могла ли ваша мать умереть в тот вечер естественной смертью?

– Вы уже спрашивали об этом.

– Да, но это было вчера.

– За это время ничего не изменилось.

– И все же?

– Конечно, она могла умереть и так. А вот остаться в живых после того, как я вспрыснула ей три ампулы наркотала…

– Да-а, это – смертельная доза. Я знаю.

Он смотрел на нее несколько минут, потом спросил неожиданно:

– Скажите, вы любите грезить?

Она посмотрела на него удивленно.

– Да, я люблю полежать перед сном и погрезить. Я всегда была большой мастерицей вызывать у себя красочные картины перед глазами. Порой это целые эпизоды, как в кино, очень яркие, увлекательные.

– Я так и полагал. О чем вы думали вчера и сегодня, оставаясь наедине с собой? О чем вы разговаривали сами с собой?

Она опять посмотрела на него с удивлением.

– Дело в том, что людям после более или менее значительных поступков свойственно анализировать их, – поспешил разъяснить Будалов. – И это почти всегда – разговор с собой. Ну вот, к примеру, когда, выступая на собрании, говоришь не то, что хотел бы, или не так, как хотел бы.

– Понимаю. Это когда перебираешь в памяти то, что произошло. И думаешь, как бы оно могло произойти при других обстоятельствах.

– Вот, вот, – сказал Будалов. – Сергей Романович называет это мыслями на обратном пути – пустым размахиванием руками после драки. Вот и я спрашиваю, о чем вы разговариваете сами с собой?

– Боюсь, не смогу объяснить, – произнесла она. – Это какая-то сумятица мыслей.

– Постарайтесь.

– Я никому не говорила об этом. Даже Сергею.

– А мне расскажите, пожалуйста. Это очень важно.

– Для кого важно?

– Для вас. Бывает обыкновенная трясина, как на болоте, например, но бывает и другая, гораздо опаснее.

– Хорошо, я расскажу. Только постарайтесь правильно понять меня.

Он молча кивнул.

– Их двое. Один говорит, что я поступила правильно. Он мастер рассуждать спокойно. Он как машина.

– А другой?

– А другой мечется в тоске, ломает руки и все время спрашивает: «Как ты посмела? Как ты опустилась до такого? Как ты могла забыть, что ты не только человек, но и врач, который давал клятву всегда и везде бороться за жизнь и только за жизнь?» Я понимаю, это звучит наивно и плакатно, но это именно те слова, которые говорит другой, тот, который в отчаянии ломает руки.

– А что на это отвечает первый?

– Он немногословен и спокоен. Он говорит одно и то же: «Она больше не могла».

– Понятно, – протянул Будалов. – Давайте опять попытаемся восстановить некоторые детали того вечера. Подробности, которые вы мне сообщили вчера, страдают отсутствием последовательности. У меня все время такое впечатление, будто вы в тот вечер находились в состоянии какой-то спутанности.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, у меня было совершенно ясное сознание. Конечно, отдельные мелочи могли не запомниться или запомниться очень смутно. Но в общем-то сознание у меня было ясное.

– Вот и давайте попробуем восстановить все мелочи.

– Давайте, – согласилась Галина.

– В котором часу вы ввели вашей матери первую ампулу наркотала?

– В десять. Это я хорошо помню. Били часы в коридоре.

– Оказывается, вы помните даже звон часов? Очень хорошо. Итак, около десяти часов вечера вы решили сделать матери инъекцию наркотала. Вы обнаружили, что у вас нет йода. Взяли пузырек и пошли в процедурную.

– Да, наливая йод из флакона в свой пузырек, я пролила на халат.

– Вот этот? – спросил Будалов, вынимая из ящика стола и развертывая халат.

– Да, – сказала Галина, с удивлением глядя на темно-синие, почти черные пятна.

– Мне сказали, что вы сами стираете свои халаты. Это правда?

– Да, в нашей прачечной стирают не очень хорошо.

– Куда вы пошли затем?

– В ординаторскую. Там в ящике старшей сестры – медикаменты, находящиеся на строгом учете.

– Вы говорили, что взяли ампулу наркотала, потом сменили халат.

– Нет, я сначала сменила халат – надела халат старшей сестры, а уж потом взяла ампулу.