Чтение онлайн

— Раз в неделю.

— Тогда велика вероятность, что ее уже кому-то сдали.

— И если он оставил там свои записи по Четвертой ступени, новый жилец уже наверняка успел их прочесть. Но разве они не обязаны собрать и упаковать все его вещи? По-моему, так делают всякий раз, когда человек умирает.

— Да, скорее всего. И затем отдают вещи покойного его наследникам или ближайшим родственникам, — добавил я. — Не думаю, что Джек оставил завещание.

— У каждого алкоголика свои причуды. Но последняя воля и завещание? Нет, вряд ли. Не думаю, что у Джека было что завещать или кому завещать.

— Лично мне кажется, владелец меблированных комнат должен был хотя бы для приличия выждать какое-то время. А потом наверняка забрал себе что хотел, а остальное просто выбросил.

— Я тоже так думаю. А потому пойду туда прямо завтра. Скажу ему, что я двоюродный брат Джека и что пришел за его вещами. Не думаю, что возникнут проблемы, нет?

— Да какие тут могут быть проблемы? Подумаешь, коробка со старой одеждой и бумагами. Да он будет счастлив избавиться от этого барахла.

— Я могу отдать одежду в благотворительное общество «Добрая воля» или «Салли». А если найдется какая-нибудь личная вещичка, ну, типа складного карманного ножа, возьму себе на память. — Какое-то время он молчал, видно, вспоминая других умерших друзей и другие сувениры. — А если найду записи по Четвертой ступени, сразу звоню тебе.

— Договорились.

— Мэтт… Послушай, а ты не хочешь составить мне компанию?

— А ты когда туда собираешься?

— Завтра днем.

Что ж, мне не пришлось изобретать предлог для отказа. Об этом уже прекрасно позаботилась Донна.

— Не могу, — ответил я. — Должен ехать в Бруклин.

— Неужели? Был плохим мальчиком? За что такое наказание?

— Это по делу. Обещал помочь члену нашей группы вывезти вещи из квартиры бывшего дружка.

— О господи, — пробормотал Грег. — Причина уважительная, но цена слишком высока, согласен? Тебя ждет куда худший день, чем меня. Ладно, Мэтт, если найду что интересное, сразу тебе позвоню.

«Разве они не обязаны собрать и упаковать все его вещи? По-моему, так делают всякий раз, когда человек умирает».

Все зависит от того, кто этот человек, как и где он умер. Если респектабельный член общества и озаботился составить подробное завещание, его собственность будет распределена согласно указаниям в завещании. (Разумеется, после того, как приходящая медсестра прикарманит несколько симпатичных вещичек, точно зная, что именно их собирался подарить ей покойный.) Затем нагрянут родственники и начнут сражаться из-за всякой ерунды, и родные братья и сестры непременно перегрызутся из-за пустяков, вспоминая детские обиды и споры.

А если завещания нет, они начнут борьбу за более существенные доли наследства.

Но если умерший испустил дух в ночлежке в Бауэри или в жалкой меблированной комнатушке для бедняков, если копы положили его тело в пластиковый мешок и задернули молнию, а потом, чертыхаясь, стащили его вниз по лестнице, можно не сомневаться: пиши пропало всем мало-мальски ценным вещам. Заначка на черный день, пара баксов, оставшихся от последнего выданного властями пособия, свернутая в несколько раз и спрятанная в ботинке десятидолларовая купюра — ни один родственник ничего этого не найдет. Все заберут копы.

Лично я всегда забирал. Научился этому у напарника, который доходчиво объяснил этическую сторону ситуации.

«Этика, — сказал он, — состоит в том, чтобы честно поделиться с напарником».

И потому я грабил покойников. И не могу сказать, что потом не спал из-за этого ночами или же выпивал хотя бы на каплю больше виски, чем обычно. Даже приблизительно не могу представить, сколько всего денег я украл за эти годы.

Обычно мы находили по пять, десять долларов, ни разу до сотни не дотягивало. Впрочем, в один прекрасный день мне пришлось поделить с напарником целых девятьсот семьдесят два доллара. Я хорошо запомнил эту сумму. Мы тщательно поделили ее на две части, и каждому досталось по четыреста восемьдесят шесть долларов, что было в ту пору немалым подспорьем.

Помню, как уходили из дома, преисполненные чувства благодарности и уважения к покойному старичку, который ненамеренно стал нашим благодетелем. (Он напился, упал в ванной, раскроил череп и истек кровью, не приходя в сознание.) Мы были готовы возненавидеть его за беспорядок, который он устроил, но деньги заставили переменить отношение к этому человеку. Нет, разумеется, совсем не обязательно умирать вот так в Бауэри; к примеру, актер Уильям Холден [40] умудрился уйти на тот свет именно таким образом примерно за год до того, как я выпил свою последнюю рюмку.

Вот еще несколько имен для списка, если я когда-нибудь дойду до Восьмой ступени. Как же просить прощения у людей, чьи имена вылетели у тебя из головы в ту же секунду, как только ты составил отчет? Я даже не был уверен, что поступал дурно, забирая эти деньги. Если бы мы с напарником их там оставили, «бабки» непременно прикарманил бы кто-то другой. Да и вообще, кому должны принадлежать эти деньги по закону? Штату Нью-Йорк? И на кой черт, допустим, какому-нибудь бюро в Олбани эти пять или десять долларов, и даже такой царский подарок, как девятьсот семьдесят два доллара?

С другой стороны, то были не мои деньги.

Словом, пополнить мой список могли множество Джонов Доу и Ричардов Роу, а также парочка Мэри Моу. Потому как женщины тоже, представьте себе, умирают, по естественным и неестественным причинам, и тебе приходится заглядывать к ним в кошелек в поисках документа, удостоверяющего личность, правильно? И ты всегда находишь там пару баксов.

Одно время я работал с напарником, который не побрезговал вынуть пару золотых серег в виде обручей из ушей мертвой проститутки.

— Похоже, каратов восемнадцать, — заметил он. — Зачем, скажи на милость, бедняжке золотые серьги, если ее все равно закопают в общей безымянной могиле?

Я сказал, что он может оставить их себе.

— Уверен?…

— Да, — ответил я, — совершенно уверен. Жалко было бы разбивать пару серег.

Как благородно с моей стороны. Возможно, этого хватит, чтобы я после смерти оказался на небесах.

«Чего хорошего ты сделал в своей жизни?» — «Ну, Святой Петр, как-то раз я мог украсть золотую серьгу из уха мертвой шлюхи. Но воздержался…»