Чтение онлайн

– C'allate, vieja [12] , ты заставляешь меня нервничать. – Дядюшка Толстоморд возится с багажником на крыше машины. У него ушло два дня на то, чтобы уместить в нее вещи. Багажник белого «кадиллака» забит до отказа. Его покрышки сплющились. Задняя часть сильно просела. Здесь больше ни для чего нет места, кроме как для пассажиров, и все же кузенам приходится восседать на чемоданах.

– Папуля, у меня уже болят ноги.

– Ты. Заткни свою пасть, а не то поедешь в багажнике.

– Но в багажнике нет места.

– Я сказал, заткни свою пасть!

Чтобы окупить отдых, Дядюшка Толстоморд и Тетушка Лича берут с собой вещи на продажу. Нанеся визит Маленькому Дедуле и Ужасной Бабуле в городе, они едут в родной город Тетушки Личи, в Толуку. Весь год их квартира выглядит словно магазин. Уик-энды они проводят на блошином рынке на Максвелл-стрит*, выискивая там нужное для поездки на юг. Дядюшка говорит, эти вещи должны быть lo chillante – кричащими. «Чем безвкуснее, тем лучше, – говорит Ужасная Бабуля. – Нет смысла тащить что-то ценное в город, населенный индейцами».

Каждое лето приобретается что-то невероятное, продающееся словно горячие queques [13] . Брелоки с персонажами Тото Джиджио. Щипчики для завивки ресниц. Парфюмерные наборы «Песня ветра». Пластиковые шапочки от дождя. В этом году Дядюшка поставил на светящиеся в темноте йо-йо.

Коробки. На кухонных шкафах и на холодильнике, вдоль коридорных стен, за трехместным диваном, от пола до потолка, на и под самыми разными предметами обстановки. Даже в ванной есть специально предназначенная для этой цели полка – она висит так высоко, что никто не может до нее дотянуться.

В комнате мальчиков вне пределов досягаемости, под самым потолком, к стенам обойными гвоздиками прибиты игрушки. Грузовики, модели самолетов, конструкторы в родных упаковках с целлофановыми окошками. Они здесь не для того, чтобы в них играть, а для того, чтобы любоваться ими. Эту вот я получила в подарок на прошлое Рождество, а ту подарили мне на мой седьмой день рождения… Словно экспонаты в музее.

Все утро мы ждали, когда же позвонит Дядюшка Толстоморд и скажет: Quihubo, брат, vaimonos [14] , и тогда Папа сможет в свою очередь позвонить Дядюшке Малышу и сказать ему то же самое. Каждый год трое сыновей Рейес с семьями едут на машинах на юг, в дом Ужасной Бабули на улице Судьбы в Мехико: одна семья в начале лета, вторая – в середине, и третья – в конце.

– А вдруг что случится? – спрашивает Ужасная Бабуля у своего мужа.

– Чего меня спрашивать? Я уже помер, – отвечает Маленький Дедуля, отступая в свою спальню с газетой и сигарой в руке. – Все равно поступишь по-своему.

– А если кто заснет за рулем? Так стала вдовой Конча Чакон, потерявшая половину своей семьи под Далласом. Какая трагедия! А слышали вы ту печальную историю о кузенах и кузинах Бланки – восемь из них погибли, когда они возвращались из Мичоакана, прямо под Чикаго попали на обледеневший участок дороги и врезались в фонарный столб в местечке под названием Аврора, pobrecitos [15] . А как насчет универсала с монашками-гринго, сорвавшегося с горы неподалеку от Салтилло? Но это случилось еще на старом шоссе через Сьерра-Мадре до того, как была построена новая автострада.

И все равно нам слишком хорошо известно о дорожных происшествиях и об историях, с ними связанных. Ужасная Бабуля стоит на своем, и ее сыновья наконец сдаются. Вот почему в этом году Дядюшка Толстоморд, Дядюшка Малыш и Папа – Тарзан – договариваются о том, чтобы ехать к ней вместе, хотя вообще-то ни о чем не способны договориться.

– Если вам интересно мое мнение, то это тухлая идея, – говорит Мама, намывая шваброй линолеум в кухне. Она вопит во все горло, чтобы ее было слышно в ванной, где Папа подстригает усики над раковиной.

– Зойла, ну почему ты такая упрямая? – кричит в ответ Папа, и зеркало затуманивается. – Ya veras. Вот увидишь, vieja, это будет весело.

– И перестань называть меня vieja! – кричит мама. – Ненавижу это слово. Я не старуха, это твоя мать старуха.

Мы собираемся все лето провести в Мехико. Поедем, когда закончатся занятия в школе, и не вернемся до тех пор, пока они не начнутся. Папе, Дядюшке Толстоморду и Дядюшке Малышу нет нужды объявляться в Южно-Эшландской мебельной компании Л.Л. Фиша раньше сентября.

– Мы, представьте себе, такие хорошие работники, что босс отпустил нас на все лето.

Но это выдумки. Три брата Рейес уволились с работы. Если работа им не по нраву, они ее бросают. Подхватывают свои молотки со словами: «Черт тебя… Пошел ты… Диирьмо…» Они мастера. Им не нужны степлеры и картон, как нужны они обивщикам мебели в Соединенных Штатах. Они делают диваны и стулья вручную. Качественная работа. А если им не нравится их босс, они, опять же, подхватывают молотки, забирают учетные карточки и уходят прочь, сыпля ругательствами на двух языках, стучат подбитыми гвоздиками подошвами ботинок, в волосах у них ворсинки ткани, из свитеров торчат нитки.

Но на этот раз все было не так, верно? Нет-нет. Подлинная история такова. Боссы в Южно-Эшландской мебельной компании Л.Л. Фиша решили сократить всех троих, поскольку те заявлялись на работу с опозданием – кто на шестнадцать, кто на сорок три, кто на пятьдесят две минуты позже положенного. Дядюшка Толстоморд утверждает: «Мы пришли вовремя. Тут все зависит от того, по какому времени ты живешь. По западному или по солнечному календарю. Южно-Эшландская мебельная компания Л.Л. Фиша сочла, что не может больше тратить свое время на братьев Рейес. «Пошли к черту… Что за… И твою мать туда же!»

Это Ужасной Бабуле пришла в голову идея о том, что ее mijos [16] должны поехать в Мехико вместе. Но спустя годы об этом все позабудут и будут винить друг друга.

*Чикагский блошиный рынок поначалу, в течение 120 лет, простирался вокруг пересечения Максвелл-стрит и Холстед-стрит. Это было грязное, развратное, удивительное место, заполненное вызывающими изумление людьми, хорошей музыкой и едой, привезенной неведомо откуда. Со временем под напором разросшегося Университета Иллинойса он получил новую прописку, так что рынок на Максвелл-стрит больше не имеет никакого отношения к Максвелл-стрит и существует в тени былых своих разврата и славы. Лишь «Старая закусочная Джима», открывшаяся в 1939 году, остается там, где была всегда, являясь памятником неоднозначного прошлого Максвелл-стрит†.