Карантин
Шрифт:
…И вот мы, наконец, в боксе-распределителе. И я так робко-робко спрашиваю:
– А мне можно с ребёнком остаться?… Она у нас не совсем обычная девочка: она с незнакомыми не разговаривает и из чужих рук ничего не берёт. Так что, никто, кроме меня, дать ей лекарство не сможет…
– Пожалуйста, – неожиданно говорит врач. – Отчего же нет? Да, а прививка у вас есть?
– Нет. Прививки нет.
Врач на минуту задумалась… Эта минута тянулась слишком долго, терзая мне сердце. Наконец, врач сказала:
– Ладно. Прививку вам сделают здесь. Скажете своему лечащему врачу, и вам сделают.
О, какое это было счастье! Это было действительно счастье: то, что нас с Ксюнечкой не разлучили. Счастье было так огромно и неожиданно, и от своей неожиданности просто ошеломляюще, – что все последующие испытания происходили как бы ВНУТРИ этого огромного СЧАСТЬЯ. Да, было больно, было трудно, было страшно, но мы с Ксюшей ни на минуту не переставали ощущать огромности свалившегося на нас подарка: МЫ – ВМЕСТЕ! “Господи, какое счастье!” – твержу я уже 22-й день нашего заточения.
Всё равно я бы не оставила свою девочку здесь одну. Но я приготовилась сражаться, вырывать это право когтями, слезами, мольбами, всеми доступными способами: обещаниями мыть полы во всём отделении, спать на коврике… И вдруг – такой Божий подарок!
Поэтому все последующие удары воспринимались не так остро и болезненно.
Ещё в распределителе мы узнали, что у Антоши точно дифтерия.
При первом же осмотре Ксюши в отделении врач без всяких сомнений заключил: “Дифтерия в осложнённой форме”.
Молодой строгий мужчина. Совершенно седой. Синие скорбные глаза. Я ему сразу поверила.
– Что значит “в осложнённой форме”?
– Зева и носоглотки.
– Доктор, а это очень…? (Я не могла договорить “опасно”, но он понял).
– Да! – сказал он резко, почти жёстко.
У меня внутри всё похолодело…
Нам отвели отдельный бокс. Мы вошли – и ужаснулись.
Маленькая комната с высоченным потолком – колодец. Серые, выкрашенные масляной краской, замызганные стены. В стенах тут и там дыры – как от гранатомёта. Огромная чёрная, в наростах ржавчины батарея. Такая же – через всю стену – ржавая труба. По всей стене – устрашающие чёрные пятна от газосварки. Кажется: только вчера была война…
Две железные койки, взрослая и детская, совсем маленькая, с решёткой на боку. Тёмный, почти чёрный стол. Две облезлые тумбочки. В углу – пеленальный столик, обшарпанный и грязный. Дырявый, вспученный линолеум на полу: буро-зелёный в центре комнаты и – совершенно чёрный от вековой, никогда не смываемой грязи по углам.
Стеклянные двери: из палаты в тамбур бокса. Из тамбура в коридор – тоже стеклянные. Широченное, почти на всю стену, внутреннее окно – в соседнюю палату. Там тоже такая же стеклянная стена. Во всех палатах стеклянные стены и стеклянные двери. Таким образом просматривается всё отделение – насквозь. Аквариум.
На окне – решётка.
Вид этой скорбной обители привёл нас в замешательство и ужас… Мы сели на мою койку, жалобно звякнувшую старыми пружинами. Сидели рядышком и молчали.
– В твоих рассказах про больницу было интереснее, – грустно сказала Ксюша, и я почувствовала себя последней врушкой.
– Больницы разные, деточка, бывают. Эта – старенькая, разваливающаяся… Ну, что ж… Но зато мы ВМЕСТЕ! И, главное, чтобы тебя лечили хорошо.
А вокруг нас уже бегали. Сделали первый пробный укол. Ксюнечка так доверчиво протянула ручку… Потом поплакала. Только успокоилась, пришли делать второй пробный укол. Ксюша покорно вынесла, но плакала дольше и горше. Потом пришли ещё два врача смотреть её горлышко. И в это же время прибежала лаборантка брать кровь из пальца. Да так долбанула этот несчастный палец – как будто брала кровь не у маленького ребёнка, а у бегемота!
У Ксюши в пальчике дыра образовалась, и она два дня не давала, бедняжка, к нему прикоснуться. Хотя в поликлинике от этого анализа никогда не плакала – ей даже нравилось, интересно было. Но сейчас плакала навзрыд…
И вот, когда она ещё не отплакала над пальчиком, пришла медсестра с судком, в котором лежало ШЕСТЬ шприцев! Боже!…
– Почему так много уколов?!! – закричала Ксюша совершенно отчаянно.
У неё началась истерика, она билась у меня на руках, уложить её на койку было невозможно. На помощь пришёл врач-мужчина. Вдвоём мы уложили Ксюшу на живот, он держал её за плечи, я – за ножки…
Медсестра вводила противодифтерийную сыворотку. Ксюша кричала на всё отделение. Господи, как она кричала!… Сестра сказала: “Это очень болезненно, все кричат”.
Потом сестра и врач ушли, а мы остались в этой мрачной замызганной камере. Ксюнечка лежала пластом, поливая подушку слезами. Слёзы текли из её глаз двумя непрерывными ручейками…
Я сидела рядом с ней и лечила её Рейки, наложив руки на те места, куда ввели сыворотку. Стоило мне на секунду убрать руки, как она умоляюще вскрикивала: “Не убирай!” – “Тебе легче так?” – “Да”.
Благодарение Богу, что есть у человека такая возможность – лечить руками, о которой, к сожалению, не все знают. Вот уже два года лечу так себя и тех, кого люблю. Спасибо Серёже Трофимову, это он нам рассказал когда-то о Рейки и позвал на курсы к замечательному Гансу. Спасибо Гансу за то, что научил.
“Тебе легче?” – “Да”.
И – тихая просьба: “Почитай про обезьянку Тото”. Первую больничную неделю я читала ей про обезьянку Тото непрерывно… Одной рукой лечила, другой держала книгу. “Чтобы картинки было видно”, – тихонько просила Ксюша.
В тот, первый день, я не видела ничего, кроме заплаканного, опухшего от слёз Ксюшиного личика. И кроме обезьянки Тото…
Надвигался вечер; надо было устраивать Ксюшину постельку (она лежала на моей). Для неё была отведена крошечная младенческая кровать. “А побольше у вас нет?” – спросила я нянечку. “У нас все дети-дошкольники на таких спят”. – “Странно…”
Но мало того, что она была Ксюше коротка, она была ещё и страшно зловонная. Я подняла дырявый пододеяльник, игравший роль простыни. Под ним – насквозь мокрая от мочи, засыпанная мусором клеёнка. Скинув двумя пальцами всё это на пол, я обнаружила насквозь мокрый матрац. Это было уже слишком!